Читать книгу - "Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне"

Как быть легкомысленным под таким надзором? Придворные жили под имперским мечом, и «хороший вкус, эта тонкая ткань цивилизации, все еще был стреножен» (Ипполит Тэн).

Был ли легкомысленным народ?

Не заблуждайтесь, мы нация ротозеев, держим нос по ветру и забываем о серьезных делах ради мелочей жизни.

Альберт Вольф. «Мемуары парижанина», 1888 год

Георг Эмануэль Опиц. «Терраса парижского кафе», 1814 год. Музей Карнавале, Париж

Имперский режим стремился укрепить порядок и подавить легкомысленный и беспокойный душок в салонах: то была «заслуга» Наполеона, который свято верил в два рычага для удержания страны – страх и выгода. После него Реставрация пыталась возродить дух двора, каким он был при Старом режиме, но времена изменились. XIX век, как говорили, был «веком победительницы-буржуазии», веком индустриализации, производительности, ограниченного времени; это был также век беспорядков и восстаний, когда появилось воинственное рабочее движение, стремящееся противостоять нищете.

Укоренившийся стереотип

«Французам свойственно всегда оставаться веселыми», – писал один английский путешественник в 1785 году

Однако легкомыслие сопротивлялось изменениям в обществе. На протяжении веков оно даже проявлялось постоянно, превратившись в генетическую черту французского народа. Английский путешественник, посетивший Париж во время правления Людовика XIV, уже тогда отметил любовь жителей к развлечениям: «Нет в мире более трудолюбивого народа, – писал он, – который зарабатывал бы такие же гроши, потому что все тратит на еду и наряды». Пока страна вела войну против Аугсбургской лиги, принцесса Пфальцская дивилась такому легкомыслию: «Французы не теряют привычки смеяться. Им нужно посмеяться надо всем, что доходит до их слуха» (письмо герцогине Ганноверской, 1696). «Французам свойственно всегда оставаться веселыми», – писал еще один английский путешественник столетием позже, в 1785 году. В каждой эпохе наблюдатели подмечали эту черту: как простолюдины, так и придворные чрезвычайно любили развлечения, шутки, комедии, переодевания, танцы, остроты. «Французы остаются всю жизнь молодыми», – заключил Жозеф Жубер («Дневники»).

Беззаботность – искусство ничего не принимать всерьез – никогда не проявлялась так ярко, как в периоды беспорядков. В годы кризиса, предшествовавшие революции, Луи Себастьян Мерсье писал, что «парижанин быстро забывает о бедах дня ушедшего» и что власть охотно оборачивает себе на пользу это всеобщее легкомыслие. Развлечение – дело общественное: «Падение министров, – писал он, – занимает умы дня на три-четыре, не больше, а после фигляры снова перевешивают». Непостоянство никого не обходило стороной: «Талантливых людей, которых много, славят только в моменты волнений; а назавтра люди переключаются на другого счастливца». А какой талант считался высшим? – снова спрашивал Мерсье: «Талант развлекаться»! Смерть Вольтера наделала меньше шума, чем триумф Жанно – актера, играющего в непристойных фарсах.

Легковерный, увлекающийся и быстро разочаровывающийся, падкий на слухи французский народ был непостоянным, а противоречия его не заботили. Он пьянел от равенства, но не меньше пьянел и от различий. Критики замечали, что французы не особо интересуются политикой; они трепетали от предвкушения при звуке труб, наслаждались блестящими речами ораторов. Но как только спадал первоначальный энтузиазм, народ переходил прежде всего на сторону безразличия, за исключением нескольких наивных идеалистов или амбициозных людей. Ведь политика мешала торговле, ведению дел, развлечениям и отдыху. Как часто повторяли, народ что ребенок: веселый, отважный, наивный, он любит и злится, а потом разочаровывается и забывает, потому что «привязывается только к поверхностной стороне вещей» (Марат, «Цепи рабства», 1777). Он готов был идти за тем, кто поманит конфетой. Спустя 25 лет Наполеон повторит то же самое: хотя французы и неистовые бунтари, храбрецы на поле битвы, они прежде всего непостоянны и опираются на первое впечатление:

«Их легкомыслие настолько естественно, переменчивость настолько внезапна, что нельзя сказать, что это их очерняет: это настоящие флюгеры, вертящиеся на ветру; но этот порок не преднамеренный, и то для них лучшее оправдание. Кроме того, само собой разумеется, что здесь речь идет только о массе, о той, которая формирует общественное мнение» (Эммануэль де Лас Каз. «Мемориал Святой Елены», 1823).

Этот рефрен повторялся на протяжении всего XIX века. Любовь к шутливым разговорам и беззаботной жизни касалась не только разных социальных классов; остроумный и шутливый народ любил эпиграммы, анекдоты, пустую политическую болтовню. Стендаль признавал, что народ «беззаботно пожертвует состоянием ради удовольствия побеседовать». По мнению Максима Дюкана, французы были «суетными, щедрыми, героическими, слабыми, болтливыми, невежественными, изобретательными, легкомысленными, остроумными глупцами». Но, как успокаивал себя Жозеф Эрнест Ренан, «то, что народ отдает в порыве веселья, он отбирает в порыве злости» («Диалоги и философские фрагменты». Dialogues et fragments philosophiques, 1876). Последнее слово всегда оставалось за шутниками.

Джузеппе Канелла. «Пассаж Панорам и театр варьете», 1820 год. Музей Карнавале, Париж

Любовь к театру и розыгрышам

Наряду с балами, театр с его эффектом неожиданности, костюмами и особым комичным миром оставался одним из самых популярных развлечений. Во второй половине XVIII века ярмарки и балаганы росли как грибы. Много их было на бульваре Тампль, где собиралась толпа зевак, рабочих и ремесленников, которые приходили поаплодировать актерам.

Когда 13 января 1791 года был принят декрет о свободе театров, открылись десятки маленьких и больших заведений

Революция, по крайней мере на первых порах, не сильно изменила это буйство. Когда 13 января 1791 года был принят декрет о свободе театров, открылись десятки маленьких и больших заведений. Марат тщетно пытался привлечь на свою сторону сограждан: «Суетный и легкомысленный, отважный и наивный народ, когда же ты проснешься?» Но он столкнулся с народной инертностью и знал, что французов можно сковать, усыпив их зрелищами.

Эта тяга к развлечениям устояла перед революциями, и почтенные парижские буржуа, несмотря на ужасные казни, нехватку продовольствия и террор (1793–1794), быстро вернули свою любовь к шуткам. Во время Консульства и Империи, хотя Наполеон не скрывал любви к поучительным или драматическим представлениям, розыгрыши стали почти искусством. До такой степени, что появилась новая профессия – «шутники», которым платили по луидору за услуги. Подражания, переодевания – в 1809 году на веселом ужине обычно присутствовал шутник, задача которого состояла в том, чтобы рассмешить гостей и провести некоторых из них! Такие взрывы хохота порой тут же сменялись слезами; хоть публика и ценила отменную шутку, но могла расплакаться так же просто, как и рассмеяться. Бальзак отмечал, что исчезали «из памяти людей даже самые значительные события недавних лет»[68] («Темное дело»). А немец Рейхардт, который проводил зиму в Париже в период Консульства, удивлялся при виде того, как меркнет тяжелое испытание революцией перед небольшими трудностями: если парижанам