Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

Самый бездуховный поэт России, самый большой из бездуховных – наш учитель Илья Сельвинский. <….> Каков бы ни был Сельвинский, он учитель наш. И хотел бы, чтобы ученики, превзошедшие нас, той же вечной любовью – а в поэзии нет любви невечной – отплатили нам, как мы – редкие уже, один-два, – вспомнили нас и простили» [ПЗ: 604–606].

Благословение Ахматовой, сознание величия которой пришло к Самойлову, видимо, как раз в пору их знакомства и сохранилось до конца жизни[12], он воспринимал (не исключено, что с первых встреч) как снисходительное, не без элемента лукавства (о чем будет сказано ниже). Предполагать, что в 1962 году Самойлов о «благословениях» Сельвинского и Ахматовой просто забыл, у нас нет оснований. Более того, отсветы этих сюжетов присутствуют (хоть и по-разному) в тексте «Старика Державина».

Цитируя в зачине стихотворения хрестоматийные строки «Евгения Онегина» (глава восьмая, строфа II), Самойлов вкладывает в местоимение первого лица множественного числа новый смысл. «Мы» у Пушкина – это поэт и его муза; в «Старике Державине» – несколько поэтов, которые в пору ночных предсмертных раздумий старика Державина исполняли воинский долг (или уже его исполнили). Участники дружеского поэтического кружка (о нем см. в главе 1) воевали, разумеется, на разных фронтах, но самойловское расплывчатое «мы» отсылает скорее к этой общности, чем к однополчанам, с которыми поэт держал «оборону под деревней Лодвой» [129] на Волховском фронте осенью 1942-го – зимой 1943-го. Его друзья-поэты были на других боевых позициях, но в том же положении, на грани жизни и смерти, – их-то смутно и припоминает «старик Державин».

«Мы» самойловского стихотворения повторяет в XX веке кружок поэтов-лицеистов. Эта ассоциация поддержана не только державинским контекстом и устойчивой традицией сопоставления любой русской плеяды с пушкинской, но и полушутливой мифологией кружка, о которой Самойлов говорит в мемуарах: «Если ИФЛИ был “красным лицеем”, то Сокольники выполняли функцию Царскосельских садов. (Отсылка не только к «лицейскому локусу», но и к отозвавшимся державинским благословением пушкинским «Воспоминаниям в Царском Селе». – А. Н.) Средой ифлийского поэтического чувства были Сокольники. В предвечерних хождениях по Лучевому просеку от института до метро рождалась идея литературного альманаха “Сокольники”» [ПЗ: 152–153]. Далее следует описание визита к Сельвинскому. Ифлийцы идут к нему с тем же чувством, что лицеисты ждут Державина.

Мотив общего (а не только своего) возбуждения перед приездом Державина на экзамен приметен и в мемуарной заметке Пушкина: «Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, написавшую “Водопад” ‹…› Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи» [Пушкин: VIII, 48]. Но еще более отчетлив он в романе Тынянова «Кюхля», на который ориентируется Самойлов. Отсюда приходит сращение цитат из восьмой главы «Евгения Онегина» и наброска Державина «Тебе в наследие, Жуковский!», выраженное словосочетанием «передать лиру», которого нет ни у Пушкина, ни у Державина, написавшего: «Я ветху лиру отдаю» [Державин, 1958: 449]). Зато оно дважды появляется у Тынянова. В первый раз – в грезах заглавного героя: «…а иногда он становился великим поэтом – Державин целовал его голову и говорил, обращаясь не то к той же толпе (которая с восторгом внемлет речи героя в предшествующем его «видении». – А. Н.), не то к лицеистам, что ему, Вильгельму Кюхельбекеру, передает он свою лиру»; во второй – после экзамена, когда Кюхельбекер бормочет Пушкину: «Александр! Александр! Горжусь тобой. Будь счастлив. Тебе Державин лиру передает» [Тынянов, 2006: I, 51, 58]. Описание же самого старика Державина восходит к другому роману Тынянова, где одряхлевший, отошедший от дел поэт в ожидании смерти мечтает об обретении наследника и гневается на недостойных претендентов, в том числе Жуковского: «Песнь его на двенадцатый год сомнительна: все на мотив романса, и заставил вальсировать героев. Впрочем, есть талант ‹…› Потому и сердился на Жуковского – Жуковский мог бы ему наследовать. Ходили к нему молодые люди, приносили свои произведения, читали, он, бывало, загорался надеждою, да быстро гас ‹…› и все были мельче, чем в его время, щекотливее, бегатели. Избрал одного – забыл, избрал другого – тоже забыл» [Тынянов, 2006: III, 500, 502][13].

Тыняновские подтексты работают в стихотворении Самойлова трояко. Во-первых, они напоминают о возможности конфуза (мнимое благословение Державиным Жуковского и других «мелких» соискателей, крушение надежд Кюхли, растерянность Дельвига, услышавшего сакраментальный вопрос Державина швейцару) – совершенно не факт, что переборчивый «старик» увидел бы в ком-то из «нас» «нового Пушкина» и «передал лиру». Во-вторых, возникающий по ассоциации мотив восторженного ожидания благословения косвенно дискредитирует не только Сельвинского (так сказать, мнимого Державина), но и его визитеров, поддавшихся соблазну. В-третьих, державинское (по Тынянову) положение напоминает положение Ахматовой, как оно обрисовано в воспоминаниях Самойлова, тонко отсылающего здесь читателя к своему стихотворению: «…лиру приберегая, рукополагала в поэты довольно охотно» [ПЗ: 494].

Самойловский «старик Державин» строптивее не только ложного патриарха Сельвинского, но и Ахматовой, однако сельвинские и ахматовские обертоны текста позволяют приблизиться к основному прототипу. Вспоминая о визите в «обиталище богов» (к Сельвинскому), Самойлов не забывает указать его точный адрес – «писательский дом в Лаврушинском переулке» [ПЗ: 153]. В том же доме жил главный кумир ифлийцев, прийти за благословением к которому они не решились, – Пастернак. В уже цитированных мемуарах Вяч. Вс. Иванов пишет: «Более чем снисходительность, заранее сверхположительное отношение к чужим стихам было у Анны Андреевны установочным, если это были стихи ее современника, особенно не преуспевающего. Не раз, упрекая в разговоре со мной ‹…› Бориса Леонидовича Пастернака в невнимании к поэтам – его современникам, Ахматова противопоставляла ему Пушкина» [Иванов, 2015: 495]. Самойлов, близко друживший с Ивановым и, вероятно, обсуждавший с ним различия в отношении к младшим поэтам Пастернака и Ахматовой, в очерке о Пастернаке (видимо, предполагая, что при издании он будет соседствовать с очерком об Ахматовой и антитеза не ускользнет от читателя) вспоминает:

«…говорил с ним (Пастернаком. – А. Н.) о незначащем, не вызвав его интереса, хотя и удостоившись однажды необязательного приглашения: да, надо бы встретиться, поговорить.

Пастернак, я знаю, общался с некоторыми поэтами. Но учеников не держал».

Далее следует антитеза, с которой мы начали: «Один Андрей Вознесенский ко мне пришел года за два до славы, рекомендуясь учеником Пастернака. Мы учились у него заочно» [ПЗ: 485].

Эволюция отношения Самойлова к Пастернаку подробно рассмотрена в [Немзер, 2013б]. Здесь укажем, что фронтовое «разрывное» послание «Пастернаку» строится на теме музыки – утраченной (ибо стихи Пастернака для юного поэта-солдата перестали быть носителем истинной музыкальности), но насущно необходимой: «Нельзя без музыки, без музыки во льду, / Нельзя без музыки! / Но где она такая?» [438]. Тема исчезающей, но вожделенной музыки восходит к тревожно вопрошающему финалу статьи Гоголя «Скульптура, живопись и музыка» (1831): «…если и музыка нас оставит, что будет тогда с нашим