Читать книгу - "«Мне выпало счастье быть русским поэтом…» - Андрей Семенович Немзер"

рассказал по крайней мере дважды. Рассказал почти одинаково, мягко говоря, недостоверно и с явным расчетом на памятливость собеседников, людей «литературных», а потому способных оценить и сохранить случайные признания. Расчет оправдался вполне – до нас дошли два изложения самойловской легенды.

Вот пересказ первый (краткий):

«И “Старик Державин”, и “Сороковые, роковые” были написаны, по его словам, в один день, когда поэт томился после перепитого накануне и хотел хоть как-то уйти в облегчающий душу процесс творчества» [Абызов: 70].

Вот второй, более детализированный:

«У С<амойлова> были основания говорить о роли “питьевой линии” в развитии сверхлогического сознания. Он мне рассказывал, как после тяжкого похмелья он ехал из Москвы на дачу. Вдруг в трамвае, в толчее почувствовал себя плохо. Едва добрался в Мамонтовку и решил попробовать писать в надежде, что станет легче.

И написал “Сороковые”.

После этого стало лучше, но все еще скверно. Решил попробовать писать еще. И написал “Старика Державина”.

Стало совсем хорошо.

– Так я в один день написал два не самых плохих и довольно известных стихотворения, – сказал С<амойлов>, ухмыляясь своему воспоминанию и лихо подкручивая свои едва заметные усики.

Когда вышел в свет сборник “Стихотворений” 1985 года, где проставлены даты, я был немало удивлен тем, что “Сороковые” помечены 1961 годом, а “Старик Державин” – 1962-м. Объяснить этого я не умею» [Баевский, 2007: 261–262].

Упоминание разрушившей легенду книги «Стихотворения» показывает, что историю о «Сороковых» и «Старике Державине» В. С. Баевский слышал до 1985 года. Когда ту же новеллу Самойлов поведал Ю. И. Абызову, мы не знаем.

Между тем «Старик Державин» действительно был написан в июле 1962 года, то есть через год с лишком после того, как «Сороковые» уже пришли к читателю («Новый мир». 1961. № 6). Напрашивается предположение, что публикация «Сороковых» стала одним из стимулов к появлению «Старика Державина», но подтвердить его невозможно. Так что объяснять здесь можно только цель самойловской мистификации – явно обдуманной, иначе поэт не стал бы проигрывать ее дважды. Как кажется, закрученной ради «Старика Державина».

Стихотворение это было автору, несомненно, весьма дорого. Порукой тому – непривычно быстрая для самойловских стихов публикация: «Старик Державин» успел попасть в «День поэзии. 1962», к лету – как и подобает альманаху-ежегоднику – уже большей частью сформированному. При этом стихотворение «Дом-музей», написанное ранее (сентябрь 1961) и предвещающее (намечающее) поэтику «Старика Державина (о чем ниже), пришло к читателю несколько позже («Новый мир». 1963. № 3). Даже без специального анализа понятно, что «Старик Державин» занимает важное место в автобиографическом мифе поэта. Между тем текст стихотворения прямо противоречит хорошо известным биографическим фактам, а потому ставит перед исследователем ряд вопросов.

Вопреки «Старику Державину» его автор был «рукоположен» в поэты, и даже не один раз. Первое благословение было получено Самойловым и его друзьями Павлом Коганом и Сергеем Наровчатовым от И. Л. Сельвинского осенью 1938 года – о визите юных поэтов к Сельвинскому и испытанном тогда потрясении Самойлов подробно рассказывает в мемуарном очерке «Ифлийская поэзия» [ПЗ: 153–154]. Второе благословение было в пору «Старика Державина» совсем свежим. 5 апреля 1958 года Л. К. Чуковская прочла Ахматовой фрагмент поэмы «Ближние страны»; стихи Ахматовой «понравились ‹…› и даже очень. Она взяла у меня из рук “Москву” и перечла всего Самойлова: отрывок из поэмы и стихи – все насквозь, глазами». В комментарии к своей записи Л. К. Чуковская приводит позднее (1989) мемуарное свидетельство Самойлова: «И вот ‹…› она прочла – или ей прочли куски из моей поэмы “Ближние страны”. Несколько отрывков ей понравилось, и она передала это через Лидию Корнеевну Чуковскую с тем подтекстом, что можно к ней прийти. Я позвонил…» [Чуковская: II, 296, 702][11].

В мемуаре «Анна Андреевна» Самойлов датирует свой первый визит приблизительно 1959 годом, «лет через тринадцать» после того, как впервые увидел Ахматову на поэтическом вечере в Колонном зале 3 апреля 1946-го. В новых обстоятельствах к Ахматовой «потянулись поэты младших поколений, от Наровчатова до Вознесенского ‹…› Я идти “прикладываться” к Ахматовой медлил. Коллекционерской жилки во мне не было. Думал, что паломничества ей надоели. Однако кто-то какие-то слова от нее передал. И я решился позвонить» – встреча состоялась в тот же день. «О чем именно говорили в тот первый раз – не помню ‹…› После первого знакомства виделись с Ахматовой не то что очень часто, но регулярно во все ее приезды в Москву» [ПЗ: 493–494]. В мемуарах Самойлов ничего не говорит о комплиментах его стихам, которые, вероятно, слышал при первой встрече, равно как и о звучавших позднее, зафиксированных и в дневнике поэта, и в других источниках.

16 января 1964 года Самойлов пишет в дневнике: «Говорила, что ценит четырех поэтов – Тарковского, Бродского, Липкина и меня» [I, 350]. Ср.: «Потом о стихах Тарковского, Корнилова, Самойлова, Липкина: – Вот это и будет впоследствии именоваться “русская поэзия шестидесятых годов”. И еще, пожалуй, Бродский» [Чуковская: II, 524] (запись от 28 сентября 1962 года); «Говоря о современной нам поэзии, Анна Андреевна – с небольшими вариантами – нередко повторяла один и тот же набор имен тех, кого считала самыми одаренными: Петровых, Тарковский, Самойлов, Корнилов» [Иванов, 1991: 495]. Список примеров можно продолжить. В ахматовской главе воспоминаний Самойлова читаем: «Из старших отличала Тарковского. Хвалила Липкина. Выше всех она ставила Иосифа Бродского…» [ПЗ: 497].

Значимы в мемуаре об Ахматовой для нашего сюжета сам факт приглашения, быстрое согласие Ахматовой на встречу и слова «я ‹…› несколько лет пользовался ее доброжелательством и доверием» [ПЗ: 492]. Все это свидетельствует о том, что «рукоположение в поэты» все-таки произошло.

Благословение Сельвинского Самойлов в начале 1960-х мог считать незначимым, ибо, сохранив благодарность наставнику, он уже давно скептически оценивал его личность и поэзию. Порукой тому дневниковая запись от 16 апреля 1948 года: «Сельвинский – настоящий новатор, огромный талант, чрезвычайно умный человек. А между тем он ничего не создал. Его творчество анекдотично. Его уважают поэты, даже завидуют ему. Но – самое страшное – читатели его не читают, да и читать его невозможно ‹…› В Сельвинском мало души. Он не умеет быть самим собой. Он – бутафория, блестящая, талантливая, но бутафория. Он замыслил себя громадным поэтом, замыслил себе облик не по плечу. Это ему не удалось. А честолюбие продолжает мучить…» [I, 250]. Итог многолетним размышлениям о Сельвинском Самойлов подвел в прозаическом этюде «Наш учитель», написанном, видимо, в середине 1970-х (в тексте упомянут том «Библиотеки поэта» [Сельвинский]), то есть практически одновременно с очерком «В мастерской стиха», который мыслился главой «Памятных записок». Приведем два фрагмента (первый – зачинный) этого трагического раздумья: «Начал писать стихи, когда все было можно, и от того, что “не можно”, умел отказываться всю жизнь, потому что “не можно” не хотел и боялся. На том и загубил себя.