Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

дана идеалистическая жизнь крестьян Болконского. Эта идеалистичность была еще сильнее в первоначальных вариантах романа:

Мужики как этой деревни, так и всех других деревень князя без чувства особенного рабского уважения, благоговения почти не вспоминали, и теперь еще – старики – не вспоминают о князе. Строг, но милостив был, – как и всегда, говорят они. Главное, что чувствуется в их похвалах (тоже как и всегда бывает), это благодарность к князю за то, что тот, кому они поклонялись и работали, был князь, генерал-аншеф, человек, совершенно не похожий на них, никогда не доходивший ни до каких подробностей, никогда не приравнивавшийся к ним, гордый и чуждый для них. Как бы мне ни не хотелось расстраивать читателя необыкновенным для него описанием, как ни не хотелось описать противоположное всем описаниям того времени, я должен предупредить, что князь Болконский совсем не был злодей, никого не засекал, не закладывал жены в стену, не ел за 4‑х, не имел сералей, не был озабочен одним поронием людей, охотой и распутством, а напротив, всего этого терпеть не мог и был умный, образованный и столь порядочный человек, что, введя его в гостиную, теперь никто бы не постыдился за него.

…Мельница не переставая молола новину. Крестьяне Лысых Гор, не в обиду будь сказано, 19 февраля работали весело, на хороших лошадях и имели вид благосостояния больший, чем какой теперь встретить можно.

Вероятно, кусок выброшен, потому что эта идиллия совершенно не помещалась в традицию тогдашней русской литературы.

Точно так же отправление стариком Болконским своего сына от крепостной любовницы в воспитательный дом имело очень ядовитые параллели в литературе. Бытовой факт уже имел твердую традицию его восприятия, и Л. Н. попытался, но не решился его изменить.

Для современника Толстого бунт богучарских крестьян был нечто чрезвычайно злободневное, как это можно доказать хотя бы восприятием Пятковского, который определяет подвиг Николая Ростова таким образом:

И эта полиция вне полиции, этот бывший студент и настоящий гусар, мгновенно обратившийся в разъяренного зверя, – неужели не служит замечательным образчиком нашего родимого своевольства, которое (в особенности 40–50 лет тому назад) весьма наивно считало себя положительно правым. Да и почему не считать, когда в каждом цветном околыше фуражки – темный народ провидел свое начальство, властное карать и миловать (Пятковский А. П. Историческая эпоха в романе Толстого // Неделя. 1868. № 22, 23, 26).

Поэтому сатирический журнал «Искра» утверждал, что роман Толстого принадлежит к специально-исправничьему жанру.

…Я уверен, что бывший бирский исправник, напечатавши свое объяснение о поединке с купцом Севастьяновым, лежит теперь дома на диване и добродушно предается чтению богатырского романа графа Л. Толстого «Война и мир»… Да, никто меня не разуверит в том, что этот роман не настольная книга этого секущего исправника. В стране больших и малых исправников только и понятен успех таких романов, как «Юрий Милославский», «Леонид» и «Война и мир»… (Искра. 1868. № 13.)

Цветной околыш – это, конечно, иносказание, это красный дворянский околыш; и в биографических записках Фета мы находим много таких подвигов и постоянное указание на то, что применение закона, а не добровольной полиции бессмысленно и не нужно. Сам Лев Николаевич, говорят, был очень добросовестным мировым посредником, но здесь он выступает не как посредник, а как заинтересованная сторона.

Исторически обстановка отъезда княжны неверна. В действительности русские помещики оставляли Москву, потому что они с Москвой были не очень связаны, но не так легко уезжали из своей деревни.

Ошибка Наполеона состояла в том, что он считал Москву городом как Вена. Москва же была зимним пребыванием дворян. При наступлении Наполеона дворяне, чиновничество и население, их обслуживающее, уехало. Запасы в городе были, но главным образом из колониальных товаров. В Москве были сахар, чай, кофе и рис. Мало было хлеба.

Возможность уехать в деревню создала «патриотический подвиг дворян».

Толстой переносит это настроение и на деревню.

– Поскорее ехать! Ехать скорее! – говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов.

Чтоб князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями! Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости. Все, что было только тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет Андрея; будет для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово. Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю…» – думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанной думать за себя мыслями своего отца и брата (Война и мир).

Но деревню помещики оставляли не так легко.

Княжна Марья – смоленская помещица. Дворянин Ушаков в своем рассказе «Хамово отродье», бегло и оправдываясь, признает факт, что из деревень смоленские помещики часто и не выезжали.

…Читатель, может быть, захочет возражать мне и утверждать, что никто из смоленских дворян не оставался в своих вотчинах и никто не принимал к себе незваных гостей? – Ответ: я сам имел честь служить в эту достопамятную кампанию и смело говорю, что многие оставались. Может быть, робкие, низкие души? Робкие, низкие души??? Ах, господин читатель! А Энгельгард!.. Извольте почтительно поклониться перед этим именем!.. Я мог назвать и других, не менее достойных почтения, но это не принадлежит к моей истории. Я рассказываю о Никите Вязьмине… Продолжаю (Ушаков В. А. Хамово отродье. С. 556).

Что это за подвиг Энгельгарда, которым защищается Ушаков? Приведу описание его подвига из книжки, снабженной специальной гравюрой, изображающей расстрел Энгельгарда.

…Известный духом истинного благородства и твердости смоленский дворянин Энгельгард не ужаснулся нашествия неприятелей. Соболезнуя о бедствиях родины и желая присутствием своим облегчить горестную участь сограждан, он остался в поместье своем, в Духовском уезде.

Некоторые крестьяне его, недовольные устройством, в котором он содержал их во все время общего беспорядка, негодуя на примерную строгость, с которою он наказывал их за участие в грабеже французов и за ослушание против русских законов, – крестьяне, прельщенные льстивыми обещаниями вольности и золотых источников, решились идти в Смоленск к французскому начальству доносить на своего помещика о лишении им жизни нескольких французов. Просьба крестьян выслушана судьями, произведено следствие, и не найдено никаких следов смертоубийства. Сам предводитель разбойничьей шайки постыдился бы произнести решительный приговор над Энгельгардом. Дела потекли по-прежнему в поместьях сего последнего; но дух злобы не дремал: вскоре бунтовщики, подстрекаемые наполеоновыми прокламациями, соединились в небольшую разбойничью шайку, набрали в окрестностях несколько убитых французов и, бросив их в отсутствие помещика под полы его дома, привели из Смоленска французских комиссаров для вскрытия полов сих и свидетельства мертвых тел. Энгельгард найден виновным в смертоубийстве и призван в верховный суд в Смоленске.

…Приятно мне мечтать об оживлении русского Кодра в памятнике! Пускай смоленское и целой России дворянство, соединяясь единодушными пожертвованиями, соорудит памятник сей тому, кто так славно умер за права и честь дворян; пусть поставят его на одной из площадей смоленских в память сынам и правнукам нашим! Пускай на одной стороне его начертают: «Русскому Кодру»; на другой: «Энгельгарду – Российское