Читать книгу - "Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель"

раз сообщали о несовместимости с домашними животными, – малыш Мариус потерялся, пропал без всякого следа. Подарившие его друзья прислали мне тогда взамен девочку-пуделя.

Словно по контрасту, копна шерсти, окружавшая у неё тельце и лапы, превращала мордочку в лебединый клюв, а лапки делала похожими на причудливые тапочки в стиле Людовика XV.

В отличие от Мариуса, её взгляд не ограничивался отблесками драгоценного камня. Это был словно жидкий фосфор, пара озёрец расплавленного золота или колодцев полной опасности лавы в тени руна столь лёгкого, что малейший порыв ветра раздвигал просеками этот лесок, открывая на служившей тому ложем девственной коже светлые опушки, при свете дня отливавшие каштановым, а в сумерках – лиловым.

В целом же она оказалась полной противоположностью Мариусу, презирала увесистые отбивные и безумные гонки, но, наоборот, демонстрировала чертовскую загадочность в своей выправке затянутой корсетом язвительной провинциалки, проспиртованной мелиссой и кошмарами, воспитанной на мигренях, птифурах и в особенности на непринуждённом чтении, без снобизма «Фантомаса».

Она словно перенеслась из времени зонтиков-тростей и ботинок на пуговицах, из эпохи алхимиков. Она могла бы стать наперсницей Терезе Эмбер132 и Екатерине Медичи, подбрасывая им пустяшные идеи, просто из удовольствия, из ненависти к топорным и боязливым пристойностям, полное право презирать которые, разумеется, давали ей до смешного непрочные связи как при дворе Валуа, так и при президентстве Лубе133.

В сне она не нуждалась.

Если ночь стирала собачьи формы и оттенки, все силы мрака отступали перед её глазами, сиявшими, точно пара грозных ночников. Это подспудное колдовское присутствие не давало мне спать.

Словно по совпадению, звалась она Марианной.

Вспоминая малыша-летуна Мариуса, я злился на неё за эту самозваную кличку – которую, разумеется, она выбрала себе не сама.

Из-за того беспокойства, которое внушали мне вроде бы невинные черты собаки, и поскольку чем-то она напоминала персонажа Кирико, Марианна стала мадам Гебдомерос134.

В этой своей новой ипостаси она, однако, прожила лишь неделю (виной ли тому имя?).

Мадам Гебдомерос рванулась за машиной (когда та поравнялась с нами, я ещё держал её за ошейник) – а догнав, словно клюнула шину кончиком своего тонкого лебединого клюва и тотчас свалилась, как подкошенная.

Грузный клубок шерсти, остывающий на дороге в сумерках опускающегося вечера – с тех пор я не мог представить себе смерть как-то иначе. В моих грёзах взгляд мадам Гебдомерос снова вспыхнул – но только для того, чтобы навсегда погаснуть.

В то же мгновение, как она бездыханной падала на мостовую, рухнула и другая масса. Словно отголоском покидавшей мадам Гебдомерос отваги, жизненной силы, удерживавшей её на кокетливых лапках мидинетки, отвалился мой член. Незадолго до того она прочла и оценила самые интимные мои размышления, заключив по-английски, что я слишком selfish[16] и не способен жить под одной крышей, сосуществовать с каким-либо животным – со зверем как таковым.

Следовало ли на основании этого сна решить (как сделал психоаналитик), что в детском страхе перед животными уже выражался кастрационный комплекс? Или, напротив, моя склонность систематически воскрешать былые опасения подстегнула наваждение, пустив его за мной по следу?

Таким образом я, может, и не жаждая реванша, сначала принял – возмечтал – обусловил пропажу Мариуса, а позже направил мадам Гебдомерос под смертоносные колеса авто. Соответственно, удерживая её за ошейник, я лишь прикидывался примерным хозяином, одновременно разжигая у этого воплощённого спокойствия потребность ринуться навстречу смерти.

К задаче, составленной по правилам и формулам традиционной психологии, нельзя подобрать верного решения, как невозможно дать даже приблизительный ответ на вопросы, сводящиеся по воле аналитического метода к своей собственной сути.

Собственно, анализ ни в коем случае не должен исчерпываться досужими байками: точнее, каждая история из жизни должна выводить за пределы, вовне себя ту личность, в связи с которой, вокруг и внутри которой имели место события и переживания, лежащие в основе такого анекдота.

Наверное, какие-то обращённые к себе вопросы, даже увязшие в патоке эгоизма, означают, что такая работа по внутренней расчистке уже началась. Однако чего ждать от своего труда тому, кто начал эти раскопки, не оградив себя предварительно от осыпей собственных оговорок и лицемерий?

Какая польза от того, что благодаря усилиям горстки энтузиастов снят суровый запрет, о котором говорил Бретон135, если былые запретные зоны заново дробятся на индивидуальные сады отдыха или неудобства – если под воздействием пантеистической мягкотелости они превращаются в пустыри – или вдоль кажущихся современными проспектов вырастают небоскрёбы схоластики?

Поборники и защитники традиции любой ценой, мошенники либо простофили, всегда готовы приветствовать чудо – магический кристалл, – стоит лишь поднятой ими в воздух слюдяной пыли перехватить наше (ваше, их) слабое сияние, отразив его нам (вам, им) в лицо кусачими, слепящими лучами.

В остальном же наживаемый в результате конъюнктивит – только в радость мелочному садизму надзирателей и мазохистской гордыне подконтрольных, как если бы по раздражению слизистой оболочки можно измерить если не просвещённость, то хотя бы прозорливость.

Христианство так до конца и не избавилось от средневековой любви к золотушным. Евангелические парадоксы о блаженстве алчущих или нищих духом до сих пор служат заголовками, эпиграфами и темами для книг наших литераторов.

Получается, принимая естественную ущербность в качестве объяснения любой гипертрофии или слабости, наш мир оправдывает собственную глупость и пошлость – ведь так не выглядишь ни пошлым, ни тупым.

Первой реакцией буржуазии на поиски, метящие выше обыденного, всегда становится их осмеяние.

Смельчаков именуют горячими головами – как если бы костёр, который Инквизиция предназначала еретикам, до сих пор ждёт тех, кто не усвоил границ ортодоксии.

Наши официальные лица, находящиеся под пятой у Бездвижного вопреки провозглашаемой ими светскости, предлагают лишь пассивное познание человека. Обществоведение и этика ограничиваются тем, что разбирают мир в теории, даже не думая о новом – лучшем – сочетании отдельных частей.

Хочется спросить у врачевателей и филантропов, профессионалов и любителей услужения капиталистическим государствам: к чему настраивать и перестраивать чувствующий клавесин – и стоит ли удивляться, что он фальшивит, – если по клавишам по-прежнему ударять вкривь и вкось?

XXIX. Сюрреализм на службе революции

Неважно, за какую проблему и с какой её стороны мы берёмся: перешагнув через внешние курьёзы по периметру, центром круга, в схождении лучей, следует признать стремление к знаниям.

Здесь, однако, важно не допустить, чтобы абстрактный определитель, словно вампир, высасывал бы кровь, мумифицируя человека и те его потребности, которые чрезмерно аналитическое словоупотребление именует нематериальными.

Стремление к знаниям – составная часть всей совокупности желаний, Желания как такового, поскольку рождается оно из необходимости для человека