Читать книгу - "Клавесин Дидро. Сюрреалистическая критика 1925-1935 годов - Рене Кревель"

крышку. Наш клавесин превратился в герметически закрытую коробку, чьи струны – по которым никто не ударяет – так и будут расстраиваться дальше.

Клавесин, без ума от самого себя, гордящийся в своём безумии потрескавшимся лаком и всем тем, что должно бы звенеть, но лишь разлагается в тишине.

Решись он однажды приоткрыться, показать нам, что с ним сталось, единственным результатом станет удовольствие от созерцания заключённой в нём гнили.

XXVIII. О донельзя смехотворных личных терапиях

Чем же поможет ему настройщик (я хочу сказать, врач, филантроп, судья, социолог, специалист по душевному здоровью)?

Даже если лекарства на мгновение и покажутся действенными, нет ничего переменчивей такого исцеления, ведь условия жизни, общественные отношения останутся теми же, что и привели больного к недугу, а убийцу – к преступлению.

И поскольку каждый считает себя Фениксом, сжечь, изничтожить улей своих комплексов человек просит в надежде на то, что из пепла возродится нежданный рой шершней, чей гул зазвучит в его ушах самой прекрасной музыкой, истинной, единственной – музыкой внутренней.

Не требуем ли мы от самого воображения (всегдашней отговорки в гуманизме и гуманитарных науках), чтобы оно довольствовалось вышиванием, перешиванием и перекройкой одних и тех же арабесок вокруг классических тем?

Потому оно и топчется на месте, питаясь жалкими имитациями мифов – тогда как наделённое активной силой воображение сделало бы возможной жизнь, которая не казалась бы по-прежнему гротескной пародией былого в поступках и жестах, в словах и мыслях.

Помимо всего прочего, сколько повидали мы в последнее время непомерно раздутых образчиков сатириазиса и нимфомании, чьи излишества (каковые мы априори считали воодушевлёнными и воодушевляющими) лишь обнажали убожество и тупость нашего мира.

Церковь сумела извлечь выгоду даже из этих полоумных, скабрёзных соитий – сочетания всего, что она провозгласила грехом, дабы хоть как-то представить себе, что же надо осуждать. Плоти дозволяется быть плотью, лишь когда она дрожит. А придёт время натягивать рубище – и церковь предложит в качестве калорифера своё вонючее лоно.

Что же до тех, кто рядится в рубище морали – Магдалин обоих полов, кающихся, как только им изменяют силы, – исповедь (не в ней ли буржуазия ищет высшей услады?) и епитимья позволят им вспомнить жизнь, которой они больше не приемлют – или которая не приемлет их.

В остальном же, если тот или иной отметает соблазны религии, находя прибежище в цинизме по нраву времени, он обнаружит (хотя бы только то), что в нём сошлись всевозможные бесчестья, мерзости и лукавства, и точкой их пересечения он стал, игнорируя – систематически презрев – все прямые, дуги, пунктиры, траектории, эллипсы и параболы, которые не просто составляют историю нашего мира, но и являются самим её письмом.

Кривое зеркало эгоизма явит ему гармоничное сочетание, которое гордыня провозгласит единственно возможным.

Даже (и в особенности) самый догматичный из смертных признает себя уродом лишь после того, как попытается если не оспорить этот приговор, то по крайней мере приправить его каким-нибудь удобоваримым соусом (экспрессионизм). Из монотонности своей жизни он споро выведет однотонность всего мира (скептицизм). Тот, кто исполнен противоречий, инстинктивно усматривает в них признаки благородства. Одержимый готов принять собственную одержимость только для того, чтобы удобнее было её лелеять и пестовать.

Общепризнанно смелые методы интроспекции, к которым мы соглашаемся прибегнуть – как правило, из чистого снобизма, – почитая их превосходными и совершенными, если судить по результатам, должны на самом деле стать лишь прологом к той одновременно узкоспециальной и всеохватной науке (сокрушившей былую, аналитико-метафизическую психологию), которая без демагогических претензий на раскрытие сути человечества, гуманизма, гуманитарных наук и гуманности, отметая созерцательные отговорки, которыми оперирует индивидуализм, способна указать человеку его истинное место во вселенной.

В нынешнем состоянии мира и в условиях противопоставления жизни личной и общественной то, что проницательному наблюдателю удалось из пучин подсознательного поднять на поверхность сознания, у распоряжающихся этим открытием лишь порождает новые кошмары и невиданные до сих пор неврозы.

Мне лично, например, хватило простой грёзы, чтобы понять: свет, якобы окутывающий и омывающий нас, становится таким же фальшивым, как и прежняя светотень, исправить которую хватало смелости обещать у опрометчивых специалистов.

Факты же таковы:

Как я уже говорил, в детстве окружающие сделали всё, чтобы зародить во мне отвращение к животным. Но вот пару лет назад друзья, прознав, что я в одиночестве валяюсь больным в санатории, прислали мне в подарок жесткошёрстного фокстерьера131.

Хотя самоуверенная наивность во взгляде, натуральное изящество, вкус к буйным играм, к просторам полей и заснеженной зиме, развитая мускулатура и узость таза, сангвинический оптимизм, страсть к красному мясу, по-детски ненасытная тяга к наслаждениям, не утруждавшая себя различиями полов у сородичей, и даже табачный окрас броского наряда делали его собачьим аналогом молодого англичанина (чемпиона по хоккею на льду, любителя виски и поклонника русских балетов), – из британцев я пса разжаловал.

Топазовые глаза, отливавшие против света изумрудом, видели не очень хорошо. Компенсировать это он пытался, подолгу обнюхивая всё вокруг. Но порой холодный и влажный подрагивавший нос натыкался на предметы без запаха – тогда на помощь в разумении плуту приходили дикие прыжки.

Так, с совестливостью юного выпускника Оксфорда – немного манерного, но, главное, изрядно подслеповатого, – синьор легавый (в ходе первой поездки в Италию он зарекомендует себя настоящим акробатом, намеренным ничего не упустить на полотнах кватрочентистов) скакал, подскакивал и перескакивал с места на место, чтобы в малейших подробностях обследовать мою санаторскую комнату.

Я пытался было его утихомирить, напоминая о традиционной присказке англичан: «Любопытство погубило кошку». Но, несмотря на лютую ненависть к кошачьему роду, образумиться он и не думал.

По строчкам из песни:

Мариус, посади меня на плечи

На шутиху поглядеть

Мариус, подними повыше

Чтобы вместе с ней лететь

он стал именоваться Мариусом, а потом – Малышом-летуном.

Мои прекрасные отношения с Мариусом-летуном я воспринимал как своеобразный реванш звериного – то есть, того, чем юность моя, справедливо или ошибочно, считала себя обделённой.

Контакты хозяина и собаки редко обходятся без какой-то нотки эротизма.

Он, разумеется, любил тереться мне о ноги, только и ждал, как бы продемонстрировать мне виртуозность своего длинного розового язычка.

Я же, перекрестив его из англичанина в марсельца, прекрасно понимал скрытый смысл песенки об устремлённой вверх шутихе – а кличка «малыш-летун» напоминала о неаполитанском перчике-фаллосе с крыльями, подобно шлему Меркурия.

Но через несколько дней, ознакомившись с моим гороскопом – в котором мне как