Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

В октябре 1611 года такая грамота троицких властей прибыла в Нижний. Тотчас собрались нижегородские власти на воеводский двор. Тут были оба нижегородских воеводы Алябьев и Репнин, дьяк Семейка с приказными людьми, печерский архимандрит Феодосий, Спасского собора протопоп Савва с клиром, стряпчие Биркин и Юдин, дворяне и дети боярские, головы и старосты. В числе старост был Козьма Захарыч Минин-Сухорук; ремеслом он был «говядарь» (быть может, мясник или, скорее, – торговец скотиною), но ратное дело ему было не чуждо: прежде он служил в ополчении Алябьева и Репнина.

Минин сказал: «Прикажите прочитать грамоту властей животворящей Троицы в соборе, а там как Бог даст! Мне было видение: явился св. Сергий во сне и повелел разбудить спящих».

Тут стряпчий Биркин, недоброхот Минину, сказал: «Ну не было тебе никакого видения!»

Этот Биркин был человек двусмысленного поведения и служил прежде Тушинскому вору. За ним водились грехи; Минин знал про них, мог обличить его и сказал ему теперь тихо: «Молчи, а не то я тебя выявлю перед православными!» Биркин принужден был прикусить язык. Видение Минина пошло за правду. Тогда была пора видений: доведенный до отчаяния народ только в них и искал надежды и утешения.

На другой день у Св. Спаса зазвонили в большой колокол. Был день будний. Народ понял, что звонят затем, чтобы сообщить что-нибудь новое. Идучи к церкви, одни говорили: «Авось, наши не посилили ли польских людей, не думают ли служить ради того благодарного молебна». Другие говорили: «Нет, нам уже не будет избавления: чаять нам большей гибели!» Сошлись толпы у Св. Спаса. Там отслужили обедню. Протопоп Савва сказал всенародно:

– Православные христиане! Господа братия! Горе нам! Пришли дни конечной гибели нашей. Погибает наше Московское государство, – гибнет и православная вера. Горе нам, горе великое, лютое обстояние! Польские и литовские люди в нечестивом совете своем умыслили Московское государство разорить и обратить истинную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь. Кто не восплачется, кто не испустит источники слез! Ради грехов наших Господь попустил врагам нашим возноситься! Горе нашим женам и детям! Еретики разорили до основания богохранимый град Москву и предали всеядному мечу детей ее. Что нам творить? Не утвердиться ли нам на единении и не постоять ли за чистую и непорочную Христову веру и за св. соборную церковь Богородицы ее честного Успения, и за многоцелебные мощи московских чудотворцев! А се грамота властей Живоначальные Троицы монастыря Сергеева…

Грамота была прочитана. В ней таким образом возбуждались чувства русского народа:

«Вы сами видите близкую конечную гибель всех христиан: где завладели литовские люди, какое там разорение Московскому государству! Где святые церкви? Где Божии образа? Где иноки, цветущие многолетними сединами, инокини, украшенные добродетелями? Не все ли до конца разорено и обругано злым поруганием? Где бесчисленное множество христианских чад в городах и селах? Не все ли лютыми и горькими смертьми скончались, без милости пострадали и в плен разведены? Не пощадили престарелых возрастом, не сжалились над незлобивыми сосущими млеко младенцами. Не все ли испили чашу ярости и гнева Божья? Помяните и смилуйтесь над видимою нашею смертною погибелью, чтоб и вас самих не постигла та же лютая смерть. Бога ради, положите подвиг своего страдания, чтобы вам, всему общему народу, молить служилых людей, чтобы всем православным христианам быть в соединении, и служилые люди однолично, без всякого мешкания, поспешили бы к Москве на сход ко всем боярам и воеводам и ко всему множеству народа всего православного христианства. Сами знаете, что ко всякому делу едино время належит; безвременное же начинание всему делу суетно и бездельно бывает. Хоть и будут и есть близко в ваших пределах какие недоволы, Бога ради, отложите то на время, чтобы вам всем с нами о едином положити подвиг свой и страдать для избавления православной христианской веры».

Народ пришел в умиление. Слышались голоса: «Горе нам! Погиб царствующий град! Гибнет и все Московское государство!»

Много народу столпилось около собора. Тут Козьма Минин вышел из храма и сказал громким голосом: «Православные люди! Если нам похотеть помочь Московскому государству, не пожалеем животов наших, да не токма животов… дворы свои продадим, жен и детей заложим и будем бить челом, чтобы кто-нибудь вступился за истинную православную веру и был бы у нас начальником. Дело великое! Мы совершим его, если Бог поможет. И какая хвала будет нам от всей земли, что от такого малого города произойдет такое великое дело. Я знаю: только мы на это поднимемся, многие города к нам пристанут, и мы избавимся от чужеземцев». Любы нижегородцам показались такие слова. У многих слезу прошибло.

И еще после того сходились нижегородцы; Минин еще говорил им возбудительные речи, и мир обратился к Минину. Ему говорили: «Ты будь нам старший человек; отдаем себя во всем на твою волю!»

Стали думать: кого бы из бояр выбрать себе в предводители такого, чтобы в ратном деле был искусен и в измене не объявился. Все остановились на князе Димитрии Михайловиче Пожарском: за прежние времена не лежало на нем неправды; в смутные годы он не был в воровских таборах и у польского короля милостей не просил. Он уже с Ляпуновым подвизался против врагов и теперь едва оправился от ран, что ему нанесли поляки под Введением-на-Лубянке[1032].

Пожарский был в это время за сто двадцать верст от Нижнего, в своей вотчине Линдехе. Туда к нему прибыли посланный от нижегородцев печерский архимандрит Феодосий да дворянин Ждан Болтин, а с ними нижегородские посадские люди, и поведали ему желание своей братии нижегородцев. Князь отвечал: «Скажите пославшим вас, что я рад за православную веру страдать до смерти, а вы изберите из посадских людей такого человека, чтобы мог быть со мною у великого дела, ведал бы казну на жалованье ратным людям».

Выборные стали было думать, кто бы на это дело годился, но Пожарский не дал им долго ломать головы и сказал: «Есть у вас в городе человек – Козьма Минин-Сухорук; он бывалый человек, ему такое дело за обычай».

Посланцы, возвратившись в Нижний, сказали об этом всему миру. Нижегородцы обратились к Козьме. Этот человек был осторожен. Чтобы себе вытребовать власть полную, необходимую для успеха самого дела, он стал отказываться; но чем он упрямее отказывался, тем настойчивее его просили. Наконец он, как будто нехотя, лишь бы исполнить мирскую волю, принял предлагаемую должность и сказал:

– Когда так, я прошу: поставьте приговор, приложите руки на том,