Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

заметить, что внутри каждого будущего строения вырыто по глубокому колодцу, а в столовой — так и все два.

Я проектировал сие намеренно: не снаружи, не у стен, не в промёрзлых дворах, где испокон веку привыкли рыть источники, а именно внутри, под будущей крышей, под надёжной защитой толстых стен. Сие новшество вызывало ропот у консервативных строителей и выпученные глаза у приказных дьяков, но стоило мне рявкнуть, как глупые вопросы исчезли, точно дым на ветру. Колодец внутри здания избавлен от дождя, от сугробов, от надутого ветром сора — прелых листьев, пыли и дохлых мышей. Он защищён от зимней стужи, когда вода на улице покрывается ледяным панцирем, и добыть её невозможно без лома и костра. К тому же, в случае осады — а в шестнадцатом веке любой дом должен быть готов стать крепостью — вода под рукой ценнее пороха.

В столовой же пара колодцев зияла не от избытка государевой щедрости, а из суровой необходимости. Готовить одновременно на тысячу голодных глоток, изо дня в день, без выходных и перерывов на праздники — сие значит кипятить, варить, мыть посуду, замачивать крупы и снова мыть. Вода будет расходоваться в таких чудовищных объёмах, что один источник, будь он хоть в реку толщиной, попросту не успевал бы восполнять вычерпанное бадьями.

Плотники вовсю обкладывали эти ямы срубами. Я наблюдал, как они сноровисто опускают венцы вниз, подгоняя пазы топорами, как туго конопатят щели мхом и паклей. На дно, в подводную, вечно мокрую часть, шла ольха, переходящая в дуб на сухом, верхнем отрезке.

Ольха не гниёт в воде — напротив, напитываясь влагой, она дубеет, становится крепче железа, превращаясь со временем в настоящий камень. В моём родном времени вся хвалёная Венеция стояла, в основном, на ольховых сваях, но здешние мастера знали этот секрет и без итальянских премудростей. Ольха внизу, где древесина обязана держать чудовищное давление плывуна и не проседать. Дуб же ставили выше, там, где дерево то мокнет от брызг, то сохнет на сквозняке. Именно там нужна его природная сопротивляемость гниению, способность выдерживать смену сырости и сухости без фатального растрескивания.

Артелей плотницких на Москве хватало с избытком, посему древесину на сезон строительства подготовили загодя. Ольху валили у самой кромки воды, где стволы вытягивались ровными, без дуплистых сучков. Дуб же тащили из непролазной глубины леса — матёрые, вековые исполины, что набрали непоколебимую плотность и не поддавались бегу времени.

Закончив любоваться панорамой будущей Школьной Слободы я направился навстречу суетящимся строителям. Завидев государя, они побросали свои заступы, колоды и носилки, начав стягиваться к берегу. Двигались споро, почти бегом, толкаясь перемазанными глиной локтями, норовя протиснуться поближе, первыми узреть своего правителя.

Окинув эту людскую массу цепким взглядом, я прикинул: здесь собралось тысячи две москвичей, никак не меньше.

Две тысячи здоровых мужиков — колоссальная орава для одной стройки. Такое скопление людской силы обычно требовалось разве что для возведения крепостных стен или закладки исполинских соборов, но для моих нужд этого было в самый раз. К тому же, здесь гнули спины лишь те, кого наняли за полновесную серебряную монету, кто пришёл доброй волей, польстившись на сытный куш. До Купальских праздников оставалось немало времени, а значит, смердов — свободных пахарей — нельзя было отрывать от их земельных наделов без риска погубить будущий урожай и пустить по миру целые деревни.

Сие правило касалось и монастырских крестьян: у каждого своё поле, свой срок посевной, что ждёт ухода. Мои ближние бояре наперебой предлагали решить вопрос по старинке — объявить государево тягло, согнать людишек силой, с плетями да окриками, как было заведено от века. Но я поступил иначе. Я повелел объявить тягло оплачиваемое. Деньги за каждый отработанный день плюс сытная, горячая еда от пуза. Те же артели, что уже сидели на казённых подрядах — возводили Китай-городскую стену или чинили мосты, — я просто перебросил, в том числе и на эту стройку сменив им объект, но оставив прежнего нанимателя.

Привычное, бесплатное тягло являлось тяжким ярмом, ломавшим хребет простому люду поверх всех податей и оброков. От него не отвертеться, не откупиться, не сбежать без риска угодить под батоги или в земляную тюрьму. Приказали рыть — бери лопату и рой от рассвета до тёмной ночи, покуда жилы не лопнут, не смея роптать. А тем временем собственная твоя нива зарастает бурьяном, скотина ревёт не кормлена, и зима обещает быть голодной. Я же твёрдо порешил выжигать сию практику, которая приведёт к узаконению рабства всего крестьянства. Пусть Русь не забывает, что труд имеет цену, что нельзя вечно выезжать на горбу народа, плодя лишь страх да скрытую ненависть, коя рано или поздно рванёт кровавым бунтом. Работник, которому платят честную деньгу, машет заступом втрое быстрее запуганного крепостного.

Я подошёл к толпе, что уже замерла, сгрудившись и не смея приблизиться без дозволения. Лица поворачивались ко мне, как подсолнухи к солнцу. Я читал эти лица, словно раскрытые книги: потные, перепачканные бурой пылью, сожжённые безжалостным солнцем, с сеткой глубоких морщин у прищуренных глаз. Видел их руки — узловатые, покрытые ссадинами, с чёрными от въевшейся грязи обломанными ногтями. Видел рубахи — рваные, пропитанные едким потом, прилипшие к телам.

Но сквозь всю эту грязь, нищету и рвань светилось нечто иное. Их взгляды не были потухшими или затравленными. В них теплилось тихое, спокойное удовлетворение человека, который точно знает: его труд нужен, плата будет щедрой, а вечером его ждёт миска наваристой каши с мясом, а не удар кнута.

Едва я остановился, по толпе прокатилась дрожь. Один за другим они опускались на колени. Сперва ближние ряды, за ними дальние, и вот уже всё это людское море согнулось пополам, вжимая лбы в строительный мусор, замерев в благоговейном трепете перед чудом исцелившим мир. Мне не оставалось ничего иного, кроме как поднять руку в крестном знамении, благословить их широким жестом и велеть подниматься.

— Трудящийся человек равен молящемуся! — мой голос разнёсся над котлованами, поддержанный тишиной. — Тот, кто честным потом кропит землю, не должен стоять на коленях перед другим человеком. Возвысьтесь и вернитесь к делам своим!

Слова мои прозвучали дико для их ушей. Я видел на их лицах то самое растерянное, туповатое непонимание, что возникает у народа, когда правитель глаголет истины, до коих общество ещё не дозрело веков эдак на пять. Впрочем, противиться моей воле никто не рискнул. Неуклюже, отряхивая порты, мужики начали подниматься, нехотя разбредаясь к своим траншеям и лесам.

Остались лишь те, у кого деловитой суеты ещё не наметилось, — те, кто только подошёл и ждал распреда.