Читать книгу - "Царь. Книга 3 - Никита Хорошев"

на толстых цепях висел изогнутый щит-подина. Он обнимал колесо снизу, не давая реке поднырнуть и уйти впустую. Воде оставалось лишь одно — давить.

Но главная хитрость таилась в лопастях.

Местные мастера поначалу противились, не разумея, зачем портить добрый дуб. Обычное мельничное колесо щетинится прямыми досками. Оно с дурной дурью бьёт по воде, теряя силу в тучах бесполезных брызг, а на выходе тащит за собой пуды воды вверх, тормозя собственный ход.

Мои же лопасти были иными. Сколоченные из узких, тщательно подогнанных дощечек и стянутые железными полосами, они выпаривались и изгибались, словно тугие боевые луки. Я смотрел, как нижний край такой лопасти плавно, без единого всплеска врезается в несущуюся воду под косым углом. Разогнанная сужением судов струя не била в преграду, а мягко вскальзывала по гнутому дереву вверх. Она отдавала колесу весь свой напор до последней капли, а когда лопасть шла на подъём, вода просто и легко соскальзывала с неё вниз, не обременяя механизм лишним весом.

От этого невиданного здесь обвода колесо крутилось не рывками, а с гладкой, пугающей силой.

Я перевёл взгляд на главный вал. Цельный комель морёного дуба, толщиной мне по пояс, блестел от вбитого в поры масла. Чтобы дерево не скрутило и не порвало от немыслимой натуги, кузнецы насадили на него нагорячо шесть толстых железных бандажей. Железо остыло, намертво сдавив древесную плоть.

Торцы вала не тёрлись о сухое дерево, как у деревенских мельников. В них были глубоко всажены гранёные стальные штыри — цапфы. И покоились они в тяжёлых полукруглых чашах, отлитых по моему указу из пушечной бронзы. Воротники из толстой сыромятной кожи укрывали эти гнёзда от речной сырости, а внутри всё было густо забито смесью свиного сала, дёгтя и толчёного в пыль древесного угля. Вал вращался в этой смазке плавно, издавая лишь сытое, глухое чавканье.

Я шагнул под крышу правого, большего насада, где сумрак разгонялся светом из широких проёмов.

Здесь медленное, непреодолимое вращение речного исполина должно было переходить в быструю работу. На дубовом валу возвышалось огромное цевочное колесо. Его зубья, вырезанные из твёрдого граба, сейчас мерно и вхолостую проплывали в полумраке.

Рядом, на длинном кованом валу, покоился малый зубчатый барабан — баклуша. Реку нельзя остановить окриком, когда мастерам требуется роздых или починка станка, и для того здесь был устроен механизм, доселе на Руси невиданный. Баклуша стояла неподвижно, будучи сдвинутой в сторону по гранёному участку железного вала, не касаясь зубьев большого колеса. Её удерживала мощная бронзовая вилка, соединённая с исполинским, окованным железом дубовым рычагом, что торчал прямо из дощатого пола.

— Накидывай! — негромко, но властно скомандовал я.

Один из мастеров, напружинив спину, навалился на рычаг всем весом. Бронзовая вилка со скрипом толкнула баклушу вдоль гранёной оси. Грабовые зубья с громким, хищным лязгом вошли в зацепление. Механизм вздрогнул, глухо застонал, и кованый вал стремительно ожил, бешено набирая обороты. Теперь большое колесо делало один неспешный оборот, а баклуша, передавая возросшую силу дальше, успевала провернуться шесть раз.

Я проследил взглядом за вращающимся валом. Толстый, лоснящийся от смазки, он уходил на берег, исчезая в сумраке длинных, наспех сколоченных цехов. Там, за этой стеной, украденная у реки первобытная мощь должна была вдохнуть жизнь в механизмы.

И их час уже настал.

Глава 10

Покинув гудящее нутро речного сарая, где тяжёлая баклуша с лязгом вгрызалась в грабовые зубья цевочного колеса, я ступил на твёрдую землю. Деревянные сходни ещё дрожали за моей спиной, передавая вибрацию укрощённой реки, но впереди разворачивалась иная, не менее грандиозная битва. Битва за камень, глину и время.

Окинув округу придирчивым взором, я невольно хмыкнул. Строительная площадка расстилалась передо мной, словно исполинская, сочащаяся грязью рана на теле земли. Изрезанная глубокими траншеями, изрытая ямами, изуродованная надсадным человеческим трудом, она, тем не менее, уже начинала обретать форму, строгие очертания и холодный, выверенный смысл.

Рытьё траншей под фундаменты практически всех намеченных зданий уже подходило к концу. Траншеи тянулись ровными, как струна, линиями, проведёнными по туго натянутому шнуру. Это несказанно радовало: значит, разметку сделали верно, колья вбили без огрехов, расстояния выдержали, а прямые углы не превратились в привычные для Руси пьяные ромбы.

Ширина рвов везде держалась единая — восемьдесят сантиметров, или, как я велел называть сию меру на новый, приказной лад, восемь десятков «долей». Ни уже, ни шире, без малейшего отклонения, что прямо говорило в пользу надсмотрщиков. Глубину же отсюда, с берега, вымерить было невозможно, но о ней красноречиво свидетельствовало иное: трамбовщиков на дне поперечных траншей не было видно вовсе. Мужики словно проваливались в преисподнюю по самую макушку. Лишь блестящие от пота спины да концы их «баб» мерно взмывали над краем и снова уходили во тьму: вверх-вниз, вверх-вниз, неустанно, словно исполинские деревянные поршни, вбивающие глину в самую плоть планеты.

Рыли по-взрослому, на метр восемьдесят глубиной. Чуть ниже границы промерзания почвы в здешних суровых краях, где лютой зимой земля каменеет на добрый метр вниз, превращаясь в звенящий монолит, который не берёт ни лопата, ни кайло. А весной начинается пучение — безжалостная подземная сила, выдавливающая наверх всё, что заложено недостаточно глубоко. Сей физический закон местные зодчие частенько игнорировали, уповая на молитву да на авось, отчего их каменные палаты через десяток лет шли весёлыми трещинами. Для долговечности будущей слободы, для её незыблемой устойчивости глубина закладки была вопросом жизни и смерти всего начинания.

«Бабы», с коими сейчас по этим траншеям плясали люди, не имели ничего общего с женским полом. То были тяжёлые, окованные железом дубовые колоды. Ими уминали двадцатисантиметровый слой жирной глины до глухого, костяного стука. Я слышал этот звук даже отсюда — ритмичный, утробный, доносящийся со всех сторон и сливающийся в единый гул сердцебиения стройки. Поднять такую колоду одному было тяжело, почти непосильно — весила она пудов пять, коли не больше, — но втроём, с матерком и кряканьем, мужики справлялись споро.

Глина под безжалостными ударами прессовалась, теряя влагу и воздух, превращаясь из рыхлой каши в твёрдый, словно выжженный камень, панцирь — гидрозамок. Этот слой служил непреодолимым барьером между фундаментом и прожорливыми грунтовыми водами. Без него весь фундаментный бут через пару лет размыло бы, подмыло снизу, камень начал бы проседать, крошиться и расползаться. Глину я велел брать не абы какую, а с разведанных залежей, где она была вязкой, жирной, без примесей песка или прелых кореньев. Каждую телегу перед сбросом в ров проверяли: мяли в руках, скатывали в шарики, кидали оземь, глядя, как поведёт себя материал. Худая глина крошится в пыль, добрая — держит форму, не даёт трещин и не рассыпается прахом.

Приглядевшись, можно было