Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

Они завлекают жертв в мир сексуальной антиматерии. Джеффри Хартман говорит о том, что Джеймс «суеверно отвечает духу места»31. Квинт и Джессел — злобные genii loci', охраняющие территорию, на которую можно войти, но которую нельзя покинуть. Совместной жизнью, а не кровью они создают святотатственное семейство, дом вне закона. Низменная версия неприятного брака вчетвером, в который очень похожая на Джессел мадам Мерль втягивает Изабеллу Арчер.

Гувернантка, регент королевства, владелец которого с божественным безразличием устранился, — позднеромантический имажинист, разыгрывающий психодраму порабощения. Власть, как обычно в декадансе, выражается через визуальность. При первом появлении Квинт стоит на зубчатой башне, устремив на гувернантку «прямой и пристальный взгляд», слишком вольный для джентльмена. Во второй раз он стоит за окном и, заглядывая в комнату, смотрит ей в лицо «пристальным и жестким» взглядом. В третий раз «женщина в черном, бледная и страшная» стоит на другом берегу озера, внимательно наблюдая за малышкой Флорой (имя, напоминающее о Боттичелли). Она «пристально» смотрела на ребенка «страшными глазами... с каким-то злобным умыслом»32. Фиксация взгляда Джессел заимствована у вампира Кольриджа. Ее взгляд — парализующее вторжение в природу, фиксирующее Флору в ее мрачном, бесконечно длящемся детстве, сексуально развивающее ум, но задерживающее взросление тела. Внезапно утверждая иерархию, вампир проецирует беловатые пятна проказы на поток времени.

Великие плоскости зрительного контакта в «Повороте винта» — один из самых блестящих примеров тирании визуального в позднем романтизме Франции, Англии и Америки. Квинт и Джессел существуют не как герои романа, но как точки пересечения видимости. Они иератические личины культа западного взгляда. Чрева-могилы готического романа ужаса вываливают свое содержимое в открытые пространства рассказа — с их насильственно пробитыми линиями взгляда. Джеймс показывает агрессию западного зрения, железную цепь, связывающую личность с личностью евклидовыми треугольниками. Квинт и Джессел напряженно смотрят и отчетливо видны, что и придает им непрозрачность, от которой они гибнут, как отшельники Вордсворта или распятый поэт Бодлера. Они — точки негативной нагрузки, обращенные образы пленительных иерархов-ше-девров из «Сарразина» и «Дориана Грея». Именно визуальная сосредоточенность и неподвижность, чудовищное спокойствие Квинта и Джессел делает их декадентскими персонажами. Они диверсанты Кольриджа, заброшенные в природу Вордсворта. Тяжесть глазного яблока Эмерсона и плотность черного бриллианта Бальзака. Нравственный антрацит, вкрапленный, как драгоценные камни на полотнах Моро, в холсты Джеймса.

Эротизм «Поворота винта» принимает бесстрастную форму вуайеризма. Квинт и Джессел практикуют шаманское перемещение сознания, нависание на грани мысли. Современная магия, производная от сотворенного Руссо неустойчивого смешения сексуальности и идентичности. То же самое нависание мы видели на садомазохистской картине Блейка «Бог, создающий Адама» и в стихотворении Блейка «Дитя-радость». Мы видели и нависание вампира над замком Кристабель, и нависание Уитмена над кроватями спящих. Мы вновь встретимся с ним, когда обратимся к тяжеловесному нависанию позднего стиля Джеймса.

Вуайеристское напряжение «Поворота винта» ментализиру-ет секс на западный фанатический лад. В психическое пространство гувернантки вторглись призраки с мощным взглядом, и она из угнетаемого становится угнетателем, готическим облаком нависающим над своими питомцами. Она приписывает детям манихейскую двойственность, и дети разрываются между небесами и преисподней. Гувернантка — еще один Хепри, космогонический гермафродит, побуждающий себя к аутоэротическому действию. Быть может, призраки — эманации ее собственного обоеполого, шизофренически отчужденного воображения: отвергая брак, мужчина и женщина расходятся ради торжества гомосексуальности. Сопоставляя эти тяжкие, мрачные звезды с детьми «неземной красоты... совершенно неестественной кротости», гувернантка выступает в роли декадентского художника, соединяющего нравственные и эстетические крайности, зло и красоту, черное и белое Бердсли. Единственная тема — fleur du таГ ее «неотступного наваждения»33. Как педели Блейка с их замороженными жезлами, она убивает, чтобы спасти, окутывая детей покрывалом мертвящего вымысла. Упрямый гермафродит самодовольно фантазирует в загородном доме отсутствующего дяди-опекуна: мы уже встречались с гувернанткой Джеймса в образе Сесили Кардью Уайльда, да и с экономкой миссис Гроуз в образе учительницы мисс Призм. Сесили — очищенная от хтонического Саломея. «Поворот винта» вновь превращает ее в демона34.

А где же винт из заглавия рассказа? Незакрученный, он принадлежит старой деве с сорванной резьбой. Стоит его закрутить, как он превращается в гвоздь чрезмерного контроля над сознанием, раскалывающий иерархические устои общества,

и гувернантка пытается жестко армировать их своими садомазохистскими грезами. От агрессивной миссис Лаудер мы знаем, что винт Джеймса — фаллическое орудие пытки. Запуская свой винт в вихрь или водоворот боли-наслаждения, гувернантка, словно душевнобольной Хепри, ласкает и оплодотворяет себя. Как в «Странствии» Блейка, госпожа истязает своих детей на дыбе собственного тела. Допрашивая Флору, гувернантка ведет себя крайне нервозно; она «судорожно сжала... девочку в объятьях, и удивительно, что» та «перенесла это без крика, без признаков испуга». Но наивысшее достижение гувернантки — убийство воображением запуганного мальчика Майлса, испускающего последний вздох в тюрьме ее объятий35. Как королева-ведьма из «Белоснежки», она — мачеха, обнимающая до смерти. Любовь-смерть Майлса в духе позднего романтизма досталась ему от Э. По: сердце Ашера останавливается, когда к нему в объятия падает его умирающая сестра. Но в рассказе Джеймса женщина торжествует, качая на руках мертвого мальчика — индивидуальная пьета.

«Поворот винта» богат романтическими архетипами. Квинт за окном напоминает о скребущемся в окно призраке Кэтрин из «Грозового перевала». Неспособный проникнуть вовнутрь призрак Бронте и Джеймса в конце концов радостно вбегает в комнату в «Открытом окне» Саки', а злобный фантазер «Открытого окна» — Флора Джеймса, повзрослевшая и занимающаяся тем, чему научилась у гувернантки. Квинт на башне — черная ладья (шахматная тура), переходящая с дорожки на дорожку. Джессел — черная королева, издалека осматривающая доску. Влияние Льюиса Кэрролла? Черная ладья и черная королева, преследуя белые пешки, оскверняют романтическое детство. Джессел всегда парит над озером безмятежных женских вод. Оба злых духа покоряют и природу, и культуру.

Ледяное спокойствие Квинта и Джессел восходит к Джеральдине Кольриджа. «Она хочет разделить... муки... с Флорой», — говорит гувернантка о Джессел. Ее предшественница-лесбиянка «поразительно красива», но «коварна». «Темная, как полночь, в черном платье, с горестным, страдальческим выражением прекрасного лица». Как Джеральдину, ее измучило наблюдение. В самый жуткий момент она, «этот бледный алчный демон»,

Саки (Гектор Хью Монро) (1870—1916) — шотландский журналист и писатель, автор исторических исследований, статей, романов, юмористических зарисовок и рассказов ужасов.

«стояла на берегу по ту сторону озера». Джессел — Лигейя, сама собой восставшая из гроба и возвращающаяся в саване своих волос «чернее, чем вороново крыло полуночи». Джеймс оживляет и других двойников Джеральдины. Гувернантка говорит о Квинте: «Это ужас», — и о Джессел: «Ведь эта женщина ужас из ужасов»36. В «Счастливом доле»