Читать книгу - "Восток на рубеже средневековья и нового времени XVI-XVIII вв. - Коллектив авторов"

личные состояния, как, например, во время массового расхищения индийских сокровищ в 1751–1774 гг., то они не направлялись в сферу промышленного производства и, следовательно, не были и не могли быть источником инвестиций в индустриальное развитие Запада.

Наконец, П. Бэрок заметил следующую любопытную закономерность: страны-колонизаторы развивались более медленно, чем страны, не имевшие колоний. Другими словами, чем больше колоний, тем меньше развития. Следует также подчеркнуть, что общественное мнение европейских стран в XVII–XVIII вв. было настроено резко отрицательно по отношению к колониальной политике. Оно осуждало разорительные заморские авантюры, которые, по мнению европейцев, не окупали связанные с ними расходы и вели лишь к непомерному обогащению самых беззастенчивых дельцов. Последние, как считали европейцы, в конечном счете наживались за их собственный счет как налогоплательщиков, которые покрывали все убытки, связанные с колониальной политикой. Да и в современной историографии существует влиятельное направление, последователи которого полагают, что колониальная политика диктовалась военно-политическими и даже идеологическими соображениями, не имевшими ничего общего с реальными экономическими интересами.

Вытекающий из этого вывод о непричастности Запада к отставанию Востока никак не устраивал сторонников революционных теорий, которые, подобно К. Марксу, рассматривали историю человечества как смену эксплуататоров, как непрерывную цепь насилий, войн и экспроприации.

К ним примыкали поборники традиционных ценностей, для которых сама мысль о непричастности Запада к бедствиям Востока была совершенно невыносима. Признание этого факта неизбежно вело к необходимости искать внутренние причины отставания азиатских деспотий и соответственно требовало пересмотреть всю систему традиционных ценностей, которые лежали в их основе. Реабилитировать эти ценности можно было, лишь выявив внешние факторы упадка. Одним словом, найти внешнего врага, который закрыл перед Востоком путь к богатому и процветающему обществу. Именно на это была нацелена теория «зависимого развития» («периферийная школа»), которая возникла в середине XX в. и получила распространение в неомарксистских и национал-патриотических кругах.

Суть этой теории, пришедшей на смену археомарксизму, сводится к тому, что в процессе образования «современной мировой системы» (по И. Валлерштайну, в два этапа: 1450–1640 и 1640–1815 гг.) возникли новые формы апроприации. Они заключались в присвоении при посредстве мирового рынка прироста сельскохозяйственного, а затем и промышленного производства. Это присвоение происходило путем «неэквивалентного обмена», основанного на разнице региональных цен и различной покупательной способности золота и серебра. Положительные результаты этой валютно-ценовой игры накапливались — правда, неизвестно почему — исключительно на Западе, позволив ему, первому и единственному в мире, встать на путь самостоятельного капиталистического развития, осуществить индустриализацию и модернизацию общества.

В результате Запад занял господствующее положение в международной торговле и стал «центром» мирового развития. Страны Востока соответственно оказались «периферией», а их развитие попало в зависимость от интересов и потребностей «центра». По мере включения в «международное разделение труда» и подчинения экономики афро-азиатских стран законам мирового рынка — в конечном счете европейскому капиталу — зависимость Востока от «центра» возрастала и, как следствие, падало значение внутренних, эндогенных факторов развития. В каждом конкретном случае оно стало определяться не собственным потенциалом страны, а ее местом в иерархии «современной мировой системы». Другими словами, в процессе «неэквивалентного обмена» природные и человеческие ресурсы «периферийных» стран стали объектом апроприации со стороны «центра», который, подобно вампиру, питался чужой кровью. Таким образом, отставание Востока, по мнению «периферийной школы», явилось результатом формирования мирового рынка и представляло собой как бы оборотную сторону процветания Запада.

Действительно, в XVI–XVIII вв. наблюдалось значительное увеличение объема мировой торговли. В частности, объем внешнеторгового оборота Европы, по оценке П. Бэрока, вырос в 1500–1700 гг. в 15 раз. Началось формирование мирового рынка. В конце XVII — начале XVIII в. обозначились его основные очертания, а к 1815 г. он стал реальным фактом истории. Страны Востока к этому времени действительно превратились в поставщиков сельскохозяйственного сырья и полуфабрикатов. Росли «ножницы» цен. Готовые изделия из Европы оплачивались все возрастающими количествами сырого материала из стран Востока. Однако выявить здесь элементы «неэквивалентного обмена» практически невозможно. Ведь необработанный продукт всегда дешевле готовых изделий, тем более товаров высокого качества, которые заключают в себе неизмеримо большее количество знаний, интеллекта и труда. Тем не менее, факт остается фактом: в 1815 г. Восток предстает на мировом рынке как отсталая «периферия». Это очевидно и совершенно бесспорно. Спорным является другое: что было причиной, а что следствием. Иными словами, не является ли отставание Востока не следствием, а причиной его неравноправного положения в «современной мировой системе»?

И в самом деле, историко-статистические расчеты показывают, что вплоть до середины XIX в. Запад просто не мог оказывать сколько-нибудь заметного влияния на экономическое развитие восточных обществ, за исключением, быть может, некоторых прибрежных анклавов. О каком подчинении законам мирового рынка может идти речь, если торговля с Западной Европой нигде не имела первостепенного значения, да и по своему объему стояла в одном ряду с товарооборотом других торговых контрагентов? Например, о каком подчинении и кому может идти речь, если в 1776–1781 гг. на долю всех стран Западной Европы приходилась 1/7 объема внешней торговли Египта, т. е. примерно столько же, сколько на долю Восточной Африки? Остальные 5/7 приходились на долю Индии, Турции, Ирана, Сирии и других восточных стран. О каком деформирующем влиянии можно говорить, если стоимость индийского экспорта в Европу в 1760 г. составляла 0,03-0,04 % всего ВНП Индии? Все это ничтожно малые величины, которые не отражались, да и не могли отражаться на социально-экономическом развитии Востока.

Другими словами, крупные страны и мирохозяйственные регионы Азии и Северной Африки вплоть до середины XIX в. сохраняли полную автономность, развивались по своим внутренним законам и самостоятельно удовлетворяли свои главные потребности. Не следует также забывать, что в XVI–XVIII вв. страны Востока по-прежнему оставались поставщиками на Запад готовых изделий, по преимуществу тканей, и товаров высокой роскоши (сахар, пряности, кофе и т. п.), имея при этом положительное сальдо торгового баланса. Даже Англия, проявлявшая в международной торговле наибольшую изобретательность, 75 % своего импорта из Индии в 1708–1760 гг. оплачивала поставками драгоценных металлов.

Далее, вплоть до середины XIX в. Восток диктовал свои условия торговли. В течение трех с лишним веков обмен товарами между Европой и Азией происходил в соответствии с правилами, которые устанавливались правителями Востока. Китай, например, во время ежегодных ярмарок в Макао (с 1550 г.) и Кантоне (с 1757 г.) сам определял цены и количество товаров, отпускаемых «заморским варварам». Сходная ситуация существовала в мусульманских странах. Кадии выдавали экспортные лицензии, осуществляли надзор или вообще запрещали вывоз тех или иных товаров. Без их разрешения иностранные суда не могли покидать мусульманские порты. Лишь в порядке особой милости султаны предоставляли своим европейским союзникам более благоприятный режим торговли — так называемый режим капитуляций (букв, перечень «глав», «статей»). В соответствии с ним европейским