Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

Свобода! Наши! — Казалось, сама земля исторгала эти ликующие возгласы.

Тысячные толпы изможденных мужчин и женщин со слезами на глазах бросились на опушку леса, навстречу своим избавителям.

Передний танк остановился. Над его башней показалось усталое лицо лейтенанта. Он поднялся на башню и, заметно волнуясь, крикнул:

— Война, товарищи, закончена! Берлин взят, там идут последние уличные бои. Вы свободны, друзья!

Эти слова мгновенно были переведены на разные языки. Вспыхнула овация.

— Ура! Хох! Виват! Эс лебе ди Роте Армее! Вив ля Руж Арме! Вив ля пэ![12] — кричали тысячи людей.

Лейтенант поднял руку, требуя тишины:

— Наши экипажи от всей души поздравляют вас с освобождением. А пока прощайте. Мы еще кое-кого не добили.

Толпа расступилась. Танки развернулись и пошли. Люди проводили их до дороги и долго махали вслед слабыми руками.

Некоторые группы настрадавшихся людей тотчас же тронулись в путь, но большинство вернулось в глубь леса. Там уже появились машины с репродукторами. На разных языках передавалась информация: где находится госпиталь, где можно получить питание и одежду.

Звуки репродукторов тонули в общем ликующем гуле. Всюду слышались песни, разноязыкий говор, многие плакали, некоторые бились в истерике.

Вдруг весь этот шум перекрыл могучий напев: «Вставай, проклятьем заклейменный». Пели французы, русские, бельгийцы, чехи, поляки — каждый на своем языке — гимн трудящихся «Интернационал».

На взволнованных лицах читалось: «Конец плену! Будь проклят Гитлер, а вместе с этим маньяком и все фашисты!»

Люди обнимались, целовались, называли адреса, клялись встретиться в будущем. В одном конце ликовавшего лагеря возникла немецкая песня: «Братья, к солнцу, к свободе…», в другом распевали «Катюшу», в третьем — «Варшавянку», в четвертом — «Марсельезу».

Затем состоялся прощальный двадцатитысячный митинг. С импровизированной трибуны на разных языках звучали страстные слова:

— Люди! Возьмите друг друга за руки! Не допустите возрождения фашизма!

— Долой войну!

— Да здравствует великий Советский Союз, свернувший шею Гитлеру!

В ответ неслись возгласы горячего одобрения, поднимался лес рук со сжатыми кулаками.

Митинг закончился мощной демонстрацией. Невозможно было без волнения смотреть на четкую поступь заключенных, которых у самой последней черты жизни спасла наша родная армия — армия-освободительница.

В память об этом дне на развилке дорог между Гривитцем и Шверином был установлен камень с надписью: «1 мая 1945 года здесь были освобождены советскими солдатами узники концлагерей Заксенхаузен и Равенсбрюк».

Начался другой марш. Обнявшись, со слезами на глазах, но с радостью в сердце бывшие узники, теперь уже свободные люди, двумя колоннами разошлись в северном и южном направлениях. Одна колонна пошла на Шверин, другая — на Гривитц. Я шел в последней, и все происшедшее в этот светлый день казалось мне сном. Навстречу нам крепкие, загорелые советские бойцы вели на сборный пункт для военнопленных отвоевавшихся понурых немецких солдат.

Как изменились наши роли! После нескольких лет голода, холода, тысяч невзгод, после наивысшего напряжения всех физических и духовных сил я иду свободным, скоро обниму жену и сына, которых не видел уже более трех с половиной лет… А они, немецкие вояки? Что ж, и они увидят своих родных, но лишь после того, как им придется испить чашу позора за страшное прошлое, за людоедские дела.

Вот и Гривитц. Он весь расцвечен белыми флагами. Капитуляция! Улицы запружены людьми — ни пройти ни проехать.

Слышу знакомую немецкую речь. Ба! Да это Карл Саломон и Зеппель Ауэльбах — друзья по Заксенхаузену!

Я крепко обнимаюсь с немецкими борцами Сопротивления.

— Я остаюсь здесь, Александр, на востоке Германии, — говорит Карл. — Кругом, как видишь, непочатый край работы.

А Гривитц тем временем ликовал. На улицах творилось что-то необычайное, торжественное. Вот несколько сот чехов собрались возле Антонина Запотоцкого. Над их колонной реет национальная эмблема родины — флаг Чехословакии.

Другие яркие флаги — над колоннами поляков, французов, немцев, итальянцев, бельгийцев.

— Эй, Начо! Давай к нам! — кричит кто-то болгарину, одному из активистов подполья в Заксенхаузене.

К вечеру мы разыскали наконец штаб одной из советских частей — 38-й гвардейской танковой дивизии.

О нас доложили. Вскоре вышли командир дивизии и его заместитель по политической части — оба полковники.

Быстро был накрыт стол. Начались расспросы. Беседа затянулась. Она закончилась, когда уже забрезжил рассвет…

Прошло более пятнадцати лет, но не забыть проклятого прошлого. Раны, нанесенные нацистами, — телесные и духовные — дают себя знать и по сей день. Не забыть ужасов фашистских застенков тем, кто их испытал.

И неужели мыслящие люди Востока и Запада не сумеют тесно сплотить свои ряды и стальной стеной встать на пути реваншистов и поджигателей новой войны?

Хочется верить, что фашизм не возродится. Ему нет места на земле!

☆

В. Я. Шамин

ПОДПОЛЬЕ 3АКСЕНXАУ3ЕНА

Так началось

Я был старшим механиком-водителем танка КВ. После боя нашего полка с численно превосходящими силами противника на литовской земле я попал в плен. Первое время меня вместе с другими пленными швыряли по фашистским застенкам, а остаток лета и осень пришлось пробыть в открытых норах Тильзитского лагеря. Ничто здесь не защищало от непогоды: лагерь был расположен на открытой местности и не имел никаких строений.

Когда выпал снег, нас перебросили в лагерь «2-Б», близ города Гугенштейн, где военнопленных использовали на тяжелых работах. Мы всеми мерами уклонялись от работы на врага. У нас была хорошая спайка, размеры саботажа оказались внушительными, и гитлеровцы, чтобы наказать нас, уменьшили и без того мизерный паек. В зиму 1941/42 года три четверти пленных вымерли, некоторых весной перебросили в лагерь «3-Д», под Берлин. Вскоре с двумя товарищами я совершил оттуда побег. Несколько дней мы бродили вместе, но в окрестностях Берлина, нарвавшись на полицейских, разбежались в разные стороны. Я решил пробираться на восток, но был пойман. Пребывание в Потсдамской тюрьме оказалось недолгим — через две недели, выдав несколько порций «горячих», меня снова направили в лагерь для военнопленных. Я и отсюда попытался бежать — и опять неудачно. Снова попал в Потсдамскую тюрьму. Там меня уже знали и постарались «обработать» как следует.

Измученного пытками, в конце августа 1942 года меня бросили в концлагерь Заксенхаузен.

Среди двадцати узников, привезенных в лагерь августовской ночью, я был единственным русским. Рассвет застал нас стоящими у брамы. Все тело после побоев в Потсдамской тюрьме невыносимо ныло. Время шло невероятно медленно. Немецкий язык я знал плохо, а переброситься словом на родном языке было не с кем. Двое французов и итальянец тревожно шептались между