Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

таком инфернальном развёрнутом масштабе, что от одного этого масштаба малому смертному созданию становится нестерпимо… Но он терпел и не поддавался ему. Шло некое противостояние. Как будто чинили всё против него, чтоб он не смел ничего спрашивать, и пытались убедить его, что он давно дурачок и юродивый, что ему пора это признать и сдаться… А ему казалось, что лишнее движение – и он завопит, как только может, как будто мозги ему заживо раскручивают, и не опомнится, поэтому молчал и терпел. Но всё нарастало. Он захотел зажмуриться, но в какую-то секунду понял, что не надо, и перевёл глаза в сторону, как будто ничего вообще не происходило, никаких страданий он не претерпевал… И тогда его озарило! И так и облили его светом звёздные айсберги и лучи картины Троесолнца. Вот как надо нарисовать! И так он перекинет мост от Древней Руси к её будущему крещению, подобному землетрясению в стране язычников, и не погрешит против идеи Кострякова, и не погрешит против Бахрушина, которому не хватало русскости, и самое главное – против космогонии и собственного чувства. Нашлось! (По причине, обозначенной в самой преамбуле нашего повествования, мы умолчим о том, что конкретно было изображено на картине и в чём состояла её суть, потому как по-прежнему её бережём от всяческих ненормативных мыслей и слов, памятуя, что всякая мысль и слово ad hoc являются ненормативными.)

Написав эскиз, он уснул, исполненный небывалого блаженства, и наутро поехал на троллейбусе к Кострякову, во-первых, чтобы утвердить изменения, а главное, чтоб поскорее начать воплощать в жизнь. Однако заказчика дома не оказалось. Ввиду его отсутствия и изнемогая от прыти, которая лихо перекинулась теперь на еду, он угощался борщом с пампушками, салом и сахарными калачами, корзиночками-плетёнками, кабаньими купатами, луком и конфетами, проглатывая их без сочетаний, как крокодил, и не осознавая вкуса (впрочем, на радость Ольге, которая относилась к тому доброму разряду женщин, что рассматривают количество пищи, поглощённое за их столом, знаком расположения и испытывают дивное наслаждение от того, чтобы побольше суметь засунуть в едока, будь он толст, или тонок, или даже безразличен совершенно).

– А вот и Бажен, здравствуй-здравствуй! Приятного аппетита. А я-то думал, ты приболел. В прошлый раз выскочил как ужаленный, слова никому не сказал, – приветственно журил его Костряков.

– Извините, да вот бежать надо было, – что-то пробубнил художник и тут же перешёл к делу, отстранив яства, которые ещё не уничтожил в порыве своего творческого нетерпения (участь сия не коснулась чечевичной похлёбки и нескольких оливок в пиале), – я эскиз новый принёс. Хочу чтоб вы одобрили, нате, точнее, взгляните, пожалуйста, – спешил юноша.

– Ну, я тот одобрил. И Сергей Иванович одобрил. Какой такой новый эскиз? – размеренно отвечал заказчик.

Эскиз попал в руки Кострякова.

– Ну, мне, честное слово, тот больше нравится, там китоврас – силища! – ответил он, смакуя «ща», и, насладившись змея-звучанием, продолжил: – И тело у него ух какое – сталь, огонь, а тут его и не видать совсем, – добавил Костряков тоном «милипилипусечка», показав этим, насколько не видать героя в новом эскизе и насколько он мал, хил, уныл и не идёт в сравнение с тем вот мощным «ща», и пошёл к расписанной стене.

Бажен, следуя за ним, негодовал. Как так?! Вторая-то работа не то что лучше, она качественно иная, она вообще не идёт в сравнение с этим вот парнокопытным, который у него вызывает теперь такой стыд, что хочется завыть и залезть в шкаф… И в ней как раз нет русского зерна, которое жаждал Костряков!

– Нет (в значении «м-дась, хорошо»), это, как ни крути, замечательно вышло! Особенно радует меня его вид славянский, сильный! А какой он взмыленный! Вот, дух-то неукротимый! На такого посмотришь и сам атлетичнее станешь, – почёсывая подбородок, заявлял Костряков, втягивая округлый живот, – ну, и олень хорош.

И тут, уважаемый читатель, пошло. Покатилось! Бажен стал вещать про Троесолнце, про то, про то, про это и про это, дошёл до самого космогенезиса и дуальности… Но Костряков непонимающе и недовольно хмурился, мол, умничает тут зелень младая, пыль в глаза запускает, и неуклонно некал. И некал, явно не с согласием, не с добродушием. Тогда художник стал давить на историческую правду, прибегнув к которой станет очевидным, что сюжет этот неаутентичен, так как взят из мозаик Отронто, на которые обратил его внимание Бахрушин. Но данный аргумент привёл в бешенство Кострякова – он просил славянства! А они на пару с Бахрушиным пытаются протащить Отронто!.. Латентные западнофилы! И им позволили для этого уединиться в библиотеке! И Бахрушин всё это время молчал! И что это за профанация!

Тут уж разгорелась целая ссора: заказчика, занятого своими делами, надули и объявляют ему, что корни у этого сюжета в каких-то басурманских далях. Нет! Такого идеологического бардака он не потерпит! Костряков стал глух к гласу логики, к слову антропологическому и этнографическому, и сказал, что, если он, молодой художник, стоящий в начале своего пути, не хочет принимать снисходительность и милость заказчика и дописывать картину в том виде, в котором он её одобрил, придётся с ним распрощаться. И гонораров пусть юноша не ждёт. Десять процентов уже дал, вот ещё двадцать, ради Луизочки, – и прочь.

Нежин впал в мольбу, просил его подумать несколько дней, посоветоваться с искусствоведами, с Бахрушиным, с Луизой Николаевной, сбегал даже к Ольге в поисках заступничества, но Павел Артемьевич его увещевания пресекал.

– И ведь сами говорили про русское зерно, а сейчас прицепились к этому торсу, будто и не женщинами интересуетесь, – с горечью ляпнул художник.

– Это ты меня тут за п…, за мужеложника… А ну! – много пронеслось слов после этого, охотно и вольно мчались они, посыпая голову не только юноше, но и Ольге, перемежаясь редким междометьем, которое, как кочка на дороге, добавляло движению задора: «Да я, ох ты у меня, ох эти, ах ты, цыц».

В итоге Бажен, обруганный беспощадно, оказался на улице. Но, как частенько случается, ругань беспощадная, являющаяся проявлением стихии и аффекта, не представлялась такой уж окончательной и бесповоротной точкой, напротив, ввиду своей карикатурной жестокости и несправедливости она обнадёживала и сулила скорейшее разрешение ситуации в лучшую сторону. Поэтому, хоть и вытолкнули художника, и плёлся он по городу чрезвычайно дезориентированный от всего, что пришлось претерпеть его сознанию за последние два дня, он не был морально разбит.

Тем более, помимо вышеобозначенной надежды, оставались ещё два её носителя, пользовавшиеся влиянием на Кострякова: соблазнительная Луиза Николаевна (сосуд веры в искусство) и Бахрушин (учёный рычаг воздействия).