Читать книгу - "Троесолнца - Наталья Шунина"

следующий день его лихорадило. На фоне подхваченного от переохлаждения гриппа всё воспринималось сном. Даже способность смотреть на себя со стороны. Как будто сон во сне. Навещала мама. Мама навещала. Увещевала. Мама расстраивалась. Плакала. Мама его не узнавала. Мама что-то почувствовала неладное. А он не плакал. Да и он ли?.. Больше никого не было. Потом снова пришла мама. Он попросил уйти. Больше никого не было. Потом пришёл отчим. Он его выставил. Больше никого не было.

А на второй день, когда лихорадка ослабла, несмотря на слабость, он вышел на улицу. Долго он ходил по улицам, чувствуя то накатывающий страх, то лёгкое успокоение, потом сел в парке Ветеранов на лавку и стал смотреть на листву. Ничего уже не зажигалось в нём при виде оранжевой листвы. Ничего не ликовало от того, как ложатся на неё бархатные полутени или рассеянный филигранью кроны свет, ничто не праздновало пылающую багряность клёна и не зудело восхищённым зудом от того, как он, небесный белый пудель, постепенно путался в тенях и плавно-плавно мерк. Теперь всё имело цвет один. Бесцветный. А спасение от сумасшествия, казалось, кроется в обычной жизни. Просто жить и не задумываться. И Нежин встал со скамьи и поплёлся домой. Но только он смирился с тем, чтобы влачить такое «обычное» существование и не задаваться головоломками, как в его голове поднялся протест:

«На хрена мне такая жизнь? – и сердце заколотилось так, точно собирается повторить минувшее третьего дня, но он, не обращая на него и подползающий страх внимания, прорычал: – Не нужна! на хрен она мне не нужна! Лучше я свихнусь, кокнусь от страха, чем буду колупаться в одних батонах и сосисках и не иметь права заглянуть дальше и глубже! Пусть я завтра кокнусь от страха! Пусть вышибет мне на хер последние мозги! – и, сказав так, он ожил, он вдруг перестал бояться и всем сердцем почувствовал свою правоту. – И прядильня, которую я выдумал, приближала меня к жизни, к той жизни, которая есть искусство! Она… Она основана на идее гармонии, на идеях баланса, света! Я не боюсь сумасшествия! И рискну! Вернусь!» – Он ощутил, как по щекам его сползают слёзы, будто от жалости к себе и от своих мук, но будто и от счастья, от освобождения.

И теперь даже правило разрешало ему сесть за китовраса и, может, успеть что-то за полдня нарисовать или наврать с три короба – оно теперь разрешало ему всё! По крайней мере, так ему казалось.

– Павел Артемьевич, да-да, это Бажен, вы не представляете, какие я нашёл сведения! Это при встрече! Работа идёт плодотворно! Уже три эскиза готово, вот еще четвёртый дописываю, его надо обязательно и непременно, только не знаю, поспею ли? К скольки мне быть у вас? О, вам понадобилось срочно отъехать?! – попытался скрыть он восторг, но голос торжествующе окнул и беспардонно взмыл. – О, хорошо, я послезавтра, я в три буду у вас! До свиданья!

И всё разлилось сливовым вареньем, незастывшей пастилой, потекло сгущёнными струйками и пахнуло на него самой сладостью, и сколько радости, освобождения он чувствовал внутри. Сколько воли! Итак, 43 часа, ещё впереди 43 часа! Нет, ну кто теперь скажет, что его прялки не работают?! Даром что он не успел прочесть ни одной книги и из него может вытрясти душу Бахрушин, зато сколько заклокотало сил! Однако, вспомнив, как он перевдохновился в прошлый раз и к чему это привело, он ухмыльнулся, отправил часть вдохновения куда-то вверх с отважным ликующим кивком и, не чувствуя под собой ног, полетел к дому. Там бросился к станку, точно упал в объятия женщины, и неистово, бурно, исступлённо принялся рисовать. И чувство было такое, что с каждым штрихом он выздоравливает. А потом и оно ушло: осталось только безбрежное море бурлящих в нём сил, мечтаний, образов, идей, желаний, которые поднялись из земли, как терракотовая армия, как только пробил их час.

В назначенные четырнадцать с четвертью 11 октября художник прибыл к Кострякову с большой синей папкой, которая завязывалась хлопковой верёвочкой и содержала четыре эскиза в той последовательности, в которой следовало их вынимать, дабы выбран был третий, наиболее любимый, желанный и точный. Юноша всё это время не спал, ещё не до конца поправился, да и выплеснулся в работе настолько, что, зашедши в таком неряшливом, немытом, сине-зелёном состоянии в сверкающую домину Кострякова, навлёк на себя подозрения.

Ольге показалось, что огромные чёрные круги под глазами и измученный вид у Бажена от того, что он влюбился и, вероятно, по юношеской впечатлительности и пылкости натуры настроен сейчас трагически; Костряков подумал, что тот наширялся в подворотнях и имел хамство к нему заявиться, а стало быть, такого работника надо гнать; Бахрушин по одному тому, что юноша избегал его взгляда, понял, что книжки он в руки не брал, более того, прошатался по барам, а в последние несколько часов что-то эдакое неидейное накалякал. Стало быть, как сидорову козоньку, да по списку.

– Ну, мы вас слушаем, – с пренебрежением сказал Костряков, – точнее, смотрим.

– А я бы и не против послушать, – пробрюзжал Бахрушин.

– Мы рады посмотреть, – радетельно добавила Ольга и неблагосклонно посмотрела на Бахрушина, поджав губки, что он приметил и тоскливо припёр рукой подбородок.

И получив одобрение на то, чтобы их разложить по столу, юноша доставал эскизы по одному, дрожащими руками клал на лаковую поверхность стола, и четверо с половиной глаз (Костряков, изрядно взбешённый тем, что у юноши трясутся руки, смотрел вполглаза) впивались в его работы.

– Позвоню Луизе Николаевне из кабинета, – известил он всех строго и добавил для Нежина: – Это серьёзная и ответственная работа, и я не во всём вас понимаю.

– Да это же замечательно, Паш! – схватила Ольга третий эскиз, на котором китоврас, пахнущее дымом и елью дитя бескрайних лесов, распахнув крылья, целился в бегущего стремглав оленя.

А Бахрушин, сомневающийся, скорее, по политическому поводу – стоит ли ему поддержать милую Ольгу, чьи глаза и правда еленьи и лучше уж в них не смотреть, или занять позиции Павла Артемьевича, глядящего с высоты своего управленческого опыта зорче и дальше, – просто проходил мимо каждого, поглаживая подбородок и нагибаясь, и издавал звуки раздумий.

Вот, нашёл повод позвонить Луизочке. И так как Костряков уже начинал сомневаться в её дружеском к нему расположении, ибо не пойми кого она послала, он поднялся наверх, подальше от всех. Однако Луиза уверила, что Нежин – примернейший студент и истовый трудолюб, и поводов для беспокойства нет, а что до трясущихся