Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Я даже выдохнуть толком не успел, как всё закончилось. У Сандры сердце оказалось значительно легче этого белого пера — ну, или почти вровень, самую невидимую малость перевесило и тут же отпустило, не требуя слов. Древние безликие судьи и взвешивать-то её не стали толком, брезгливо отмахнулись.

— Что мне нужно говорить? — спросила она звонко в пустоту, поворачивая незрячие глаза к камням. — Я не знаю, что у меня тяжёлого.

— Ничего, — сказал я, и в горле у меня почему-то встал колючий ком. — Тебе ничего не надо им говорить, мелкая. Ты чистая.

Она и правда была абсолютно чистая. Слепая приютская девчонка, которая всю свою короткую жизнь считала чужие шаги, просто чтобы быть кому-нибудь нужной, чтобы оправдать своё существование. Которая боялась только одного на свете — оказаться обузой для других. И ничего она в себе не прятала, потому что прятать было нечего. Мы, зрячие, гордые, тащим на своём сердце пудовые мешки лжи, крови и оправданий. А она шла через этот ад налегке. Может, именно поэтому она и видела в своих снах гораздо дальше и чётче всех нас.

— Проходи, — сказал камень глубоким эхом, и в этом скрипе мне почудилась почти человеческая ласка. — Иди, дитя.

Коромысло замерло окончательно. Ровно, тихо, насовсем.

Мы прошли все трое. Трое вошли, трое вышли.

Я стоял по ту сторону древних весов, на чистом, нетронутом чёрном песке, и меня мелко, противно потряхивало. Не от пережитого страха уже — от звенящей, опустошающей пустоты. Будто я только что сел за стол с шулерами, выложил на сукно всё, что у меня было, до последнего грязного медяка, до последнего секрета, и теперь стоял абсолютно голый перед двумя людьми, которые слышали каждое моё уродливое слово. Это было в тысячу раз хуже любой, самой кровавой драки. В уличной драке ты хоть машешь руками, защищаешься. А тут я стоял со спущенными штанами души и обречённо ждал, что они теперь мне скажут. Отвернутся? Плюнут в лицо?

Сандра подошла неслышным шагом, безошибочно нашла на ощупь мою опущенную руку и крепко сжала её своими тонкими пальцами.

— Дурак ты, Марк, — сказала она тихо, но твёрдо. — Что ты выдумываешь, что ты как он. Он бы в жизни не полез на эти весы первым. Он бы сначала тебя вперёд пустил, чтобы проверить.

И всё. Больше ни единого слова. Но от этой простой фразы мне вдруг стало легче, чем от всех высокопарных прощений на свете.

Ариана ничего не сказала. Она подошла и встала рядом. Очень близко, плечом к плечу, касаясь меня, и не отстранялась, не брезговала. У благородных старых домов это, наверное, и значит «я всё поняла и прощаю».

И тут камни кончились. Вибрирующий гул стих, как отрубленный. И как только он стих, на меня снова обрушился окружающий мир — синий, яростный треск далёких молний впереди, и сзади, теперь уже совсем близко, у самого края спасительного круга, тяжёлый скрип сапог по сухому песку.

Эрик стоял у внешних плит.

Один. Всю свою свору он благоразумно оставил позади, в спасительной темноте. Я видел лишь их смутные, угрожающие силуэты, несколько человек с длинными, окованными железом шестами наизготовку. А сам он вальяжно вышел прямо к свету. В целой, добротной казённой куртке, чистый, до отвращения сытый, абсолютно спокойный. За эти месяцы в голодных пустошах он даже умудрился раздаться в плечах. Смотрел он на нашу измотанную троицу через круг камней, через замершие весы, и на его квадратном лице не было ни капли злости, ни торжества охотника. Там была лишь скука. Лёгкая, деловая, сытая скука прагматичного человека, у которого вся жизнь, включая чужие жизни, расписана и подбита под строгий счёт.

— Прошли, значит, — констатировал он факты. Его плотный голос долетал до нас через границу круга абсолютно чисто — снаружи эти камни ничего не глушили. — Я внимательно смотрел. Трое зашли, трое вышли. Живучие. А у меня вон двое там, у реки, остались. Навсегда.

Он небрежно кивнул подбородком на замершие весы.

— Не любят меня эти штуки. — Уголок его жёсткого рта дёрнулся в подобии улыбки. — Никак я им не угожу. Я им и свежую кровь предлагал, и чистое серебро на чашу кидал, и чужую голову рубил. Всё им, сукам, мало. Слишком привередливые.

Кровь. Серебро. Чужую голову. Он подходил к древним весам, как к прилавку в мясной лавке, — нагло совал им товар, ждал сдачи мелочью. И не понимал, прагматичная дубина в целой куртке, что этим судьям нельзя дать откуп. Им можно только сказать. А сказать ему, по сути, было нечего — у него внутри давно не лежало ничего по-настоящему тяжёлого. Свою совесть он прагматично сбросил с весов ещё давным-давно, как лишний, мешающий идти балласт, чтоб по костям шагалось легче и быстрее. Оттого и не проходил. Пустому, выгоревшему человеку нечего положить на чашу правды.

Я смотрел на него и почти его пожалел. Почти.

— Чего тебе надо, Эрик? — спросил я, опираясь на кхопеш. Это был не вопрос, просто констатация усталости. Я смертельно устал от него.

— Тебя, — сказал он просто, пожимая широкими плечами. — Точнее, не тебя. Её. — Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Ариану, и выражение его глаз неуловимо изменилось — стало цепким, холодным, как у барышника на скотоводческой ярмарке. — Светоносица. Сольвей. Я тебя прекрасно помню ещё с нашего эшелона. Там, у молний, куда вы прётесь, светоносцу цены нет — там темно, как в заколоченном гробу, а на чистый свет, как известно, всё живое идёт, и доброе, и злое. С тобой в авангарде моя ватага дойдёт до воды без потерь. Без тебя — скорее всего, ляжет половина.

— Она не товар, чтобы ты её приценивал, — процедил я, вставая между ними.

— В этом мире все товар, водник, — сказал он спокойно, с интонацией школьного учителя. — Далеко не всем хватает духу это честно признать. Ты вот сейчас на этих весах явно что-то про себя понял, я по твоей перекошенной роже вижу. Так вот, я добавлю для ясности. Ты и я — мы одно и то же. Только я не вру себе и окружающим. — Он проигнорировал меня и снова уставился на Ариану. — Иди ко мне в отряд, Сольвей. Всё будет по честному уставу. Вода в равную долю, дар твой в долю, доля по реальной работе. Тебя у меня кормить сытно будут, беречь в бою будут, как зеницу ока. А не таскаться по безводной пустыне с хромым калекой и больной, припадочной девчонкой.

— Со слепой, — хмуро поправил я его.