Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

русские ударили на Никитские ворота, которые находились еще во власти поляков с прочими воротами налево от Никитских. В башне Никитской было до трехсот немцев. Эти немцы скоро исстреляли свой порох; дошло до рукопашки; не в силах обороняться от напиравшей на них большой силы, немцы сдались на веру. Русские дали слово выпустить их живыми, а когда взяли, то перебили. Только двадцать из них убежали в Девичий монастырь[965]. Другое русское полчище ударило на Арбатские и на Чертольские ворота; обои были взяты. В них было сторожей очень мало, человек по сорока, не более. Все достались в руки русским. Упорнее защищалась последняя башня, стоявшая над Москвой-рекою. В ней было человек до трехсот пехоты. Она была высока; с верхних поясов трудно было достать поляков; но какой-то добыш, передавшись русским, объявил, что в нижнем поясе лежат гранаты и разные зажигательные снаряды. Туда было отверстие, в это отверстие, по совету перебежчика, русские пустили зажженную стрелу. Занялось в середине; вслед за тем загорелись деревянные стены башни; поляки из четвертого пояса стали спускаться через окна к Москве-реке, но русские окружили башню, хватали спустившихся и убивали. Другие, побоявшись спуститься вниз на явную смерть, сгорели, когда дошел до них пожар. Остались в живых поручик Пеньонжек и его хорунжий. Они так неустрашимо оборонялись, что когда их наконец взяли московские люди, то из уважения к их мужеству отпустили, даже не выменявши на своих пленников, да еще и ставили их своим в пример[966]. После этой башни вся белогородская стена была у русских во владении, а поляки очутились запертыми в Кремле и Китай-городе. На Замоскворечье русские устроили два острожка, оба прямо против Кремля, и прокопали от одного к другому глубокий ров. Из острожков беспрестанно палили[967].

Гонсевский, однако, успел дать знать о своем положении. Несколько удальцов прорвались и убежали, чтобы сообщить королю о том, что сделалось в Москве.

Стены Белого города были чрезмерно толсты (три или три с половиною сажени), сделаны из крепкого кирпича и изнутри подбиты широким земляным валом. Полякам, которые пришли бы на помощь своим, следовало взять эти стены, прежде чем высвободить запертых в Кремле и Китай-городе земляков. Полякам было трудно; чтобы скрыть свое положение, они распустили слух, что ожидают литовского гетмана, начали звонить в колокола, стрелять из пушек. Но русских не провели этим: те лучше их знали, что литовский гетман далеко. Русские подсмеивались над поляками, когда те выходили на стены. «К вам литовский гетман идет, великую силу, пятьсот человек, с собою ведет», – кричали они. В другой раз русские кричали: «Конец польский идет (т. е. конец полякам приходит), живность вам везет, только одну кишку». Они делали намек на ротмистра по фамилии Кишка.

Тогда как поляки слабели, русское восстание возрастало. Воззвания из подмосковского войска возбуждали народ в отдаленных землях. Казань, получив в начале мая увещание из-под Москвы, целовала крест быть со всею землею своею в соединении и любви против врагов, разорителей христианской веры, польских и литовских людей, и идти под Москву на сход очищать Московское государство. По отпискам из Казани поднялись поволжские города Свияжск и Чебоксары со своими уездами. Денежные средства Казанской земли были скудны. Казанцы жаловались, что в продолжение трех годов не собрано ни одной деньги с чувашей и черемисов, а сверху и снизу не ходят по Волге суда с солью и с другими товарами и не с чего сбирать пошлин; поэтому Казань обращалась с просьбой о денежном пособии к Перми. Получив из Казани грамоту, Пермь отправила списки с нее в Солькамскую, Кай-городок, Верхотурье, Вычегду. Везде на сходках читались грамоты, везде посадские и уездные люди целовали крест быть в любви и соединении и идти на сход к Москве[968]. Воеводы из-под Москвы писали от себя в северо-восточные города и в отдаленную Сибирь, сообщая тамошнему русскому населению о беде, постигшей Московское государство, просили целовать крест на общее дело и приводить к шерти татар, остяков и вообще тамошних инородцев[969]. Если на особенную помощь от этих далеких земель мало было надежды, то все-таки важно было то, что они удерживались в единстве с остальными русскими землями.

В это время раздался голос троицкого архимандрита Дионисия на всю Русь. То была крепкая, высокая душа, способная уговорить и ободрить народ, падающий под невыносимым бременем бед. Родом он был из Ржева, в мирском звании назывался Давид, был священником, овдовел, поступил в Старицкий Богородицкий монастырь и в начале Смутного времени сделался архимандритом. При царе Василии он полюбился патриарху Гермогену. Когда народ требовал низложения Шуйского, Дионисий, случившийся тогда в Москве, останавливал мятежную толпу. Гермоген ставил его в пример добродетелей духовенству. После освобождения Троицко-Сергиевского монастыря от полчищ Сапеги и Лисовского его выбрали архимандритом этой обители. Этот доблестный архимандрит начал свое новое поприще делами любви. Летом 1611 года, когда Москва была опустошена, сапежинцы разошлись по окрестностям, Дионисий устроил у себя в монастыре приют для несчастных, избежавших жолнерского и казацкого зверства. Дионисий предложил кормить их, наделять одеждою; устроил странноприимницы и больницы, особые для мужчин и женщин. Келарь и братия сначала представляли ему, что на это не станет средств. Дионисий говорил им: «Вот, государи мои, был нам великий искус. От большой беды избавил нас Господь молитвами Богородицы и св. угодников Сергия и Никона; а теперь, за леность и скупость, может без осады нас смирить и оскорбить. У нас есть монастырская казна, да еще и после умерших осадных людей-вкладчиков, которые по душам своим в святую обитель покладали свои именья, кое-что осталось: будем из этого давать бедным корм, одежду, обувь и на лечбу, и платить работникам, которые возьмутся стряпать, служить и лечить больных, собирать мертвых; за головы свои и за жизнь не постоим». Слова его убедили братию. Не только в монастыре, но и в монастырских слободах, Служней, Клементьевой, а также в женском Пятницком монастыре монахи и служки день и ночь трудились: одни ухаживали за больными, другие готовили им есть, третьи обшивали их, четвертые разъезжали по окрестностям, отыскивали бесприютных, раненых, мученых и привозили в монастырь; возили также трупы убитых для христианского погребения. Ужасно было смотреть на страдальцев, наполнявших двор Троицкого монастыря: одни были испечены, у других содраны со спины ремни кожи, у тех вырваны волосы, у других выпечены глаза. Те, которые не могли оправиться, сподоблялись по крайней мере напутственного причащения Св. Тайн. Архимандрит этими делами милосердия не ограничился. Вместе с келарем Авраамием Палицыным он составлял воззвания,