Читать книгу - "Энциклопедия легкомыслия. Тонкое искусство не принимать жизнь всерьез - Сабин Мельхиор-Бонне"

вмешивалась в дела короля, чтобы выпросить пенсии и другие льготы для них. Потому что прощала все тем, кто мог ее развлечь. На суровые упреки брата, на порицания матери, которая считала дочь «погрязшей в пустяках и развлечениях», она отвечала мягко и легкомысленно. Королева поступала неосторожно, ее легко было обвести вокруг пальца, а ее ночные приключения давали повод для сплетен, но общественное мнение еще какое-то время оставалось очаровано ее царской поступью.

Три спектакля и два бала в неделю, два больших ужина по вторникам и четвергам, время от времени походы в «Оперу» в Париже, маскарадные балы, для которых «подбор нарядов и ежедневные репетиции отнимают столько времени, что на это уходит целая неделя» – таково было обычное расписание королевской четы. Для каждого момента в жизни требовался особый туалет. И весь двор им подражал. Мода в Версале приобрела такое значение, что Роза Бертен, которая поставляла королеве туалеты и головные уборы, получила прозвище «министр Моды». Толпы элегантных, красивых женщин, самые известные имена французской аристократии приходили в ее магазин на улице Сент-Оноре под вывеской «Великий Могол». Сама Роза Бертен дважды в неделю посещала Марию-Антуанетту и знала, как убедить свою царственную клиентку, чтобы та покупала снова и снова.

Уверенная в себе из-за такой протекции, дерзкая, напыщенная из-за собственной важности торговка предложила дамам при дворе экстравагантные «пуфы», которые обтягивались высоко поднятыми на лоб волосами. То были настоящие нагромождения из газовой ткани, усыпанные самыми разнообразными предметами, а высота причесок оказывалась такой, «что не находилось достаточно высоких карет, чтобы женщина могла в них спокойно разместиться, и часто приходилось наклонять голову вперед или в сторону дверцы». На балу дамам приходилось наклоняться, чтобы пройти под люстрами. Когда императрица Мария-Терезия увидела портрет дочери с такой прической, она не смогла сдержать слез! Весь двор, разумеется, поспешил последовать примеру королевы и подражал ее стилю.

Игры в пастушку в очаровательной деревушке и баснословные суммы, спущенные на покупки безумных нарядов, – еще пустяки по сравнению с тем, как королева рисковала в личной жизни. Над ней постоянно витал скандальный душок. По натуре доброжелательная, Мария-Антуанетта не осознавала глубины интриг и ненависти, раздирающих двор, когда она оделяла кого-то своей милостью, и не задумывалась о чаяниях французского народа, продолжая жить в мире сказок и иллюзий. В то же время о ней писали гнусные памфлеты, ярые противники обрушивались на нее с жестокой критикой. Ее легкомыслие заразило общественную жизнь. Интриги в окружении, скандальное дело об ожерелье, политические взгляды королевы и слишком позднее осознание ситуации подорвали шаткие основы королевского трона, на котором она восседала рядом с добродетельным королем, попавшим под колеса истории.

Сам король не отказался от охоты, этого развлечения аристократов, которое было ему необходимо, чтобы передохнуть, но которое оказалось совершенно не к месту с учетом сложной ситуации в стране. С 1775 по 1789 год, подводя итоги охот, он насчитал 104 охоты на кабанов, 134 – на оленей, 266 – на косуль, всего 1562 дня на охоте. Аристократы сопровождали короля и подражали ему. 26 июня 1789 года Артур Янг строго осудил его развлечения: «Не найдется другого примера такой глупости и безразличия, какие есть при дворе». Дневник Людовика XVI – это дневник охотника, иронизировал Ипполит Тэн. Развлечения и парады, подходящие жизни при дворе? Невинные забавы, превратившиеся в анахронизм? С учетом серьезной ситуации в стране такой легкомысленный образ жизни был настоящим самоубийством.

От танцевальных па до строевого шага. Директория и Империя

Мы называем родину развалиной и танцуем.

Жильбер де Ла Файет. «Мемуары», 1799 год

Филибер-Луи Дебюкур. «Публичный променад». Национальная библиотека Франции, Париж

Французская революция хотела построить новый мир, мужской и добродетельный, который сумел бы избавиться от коррупции и возвысить смелость, энергичность и мужественность по античному образцу. Гражданская добродетель подразумевала отказ от всякого легкомыслия, от всего, что напоминает остроумие. Мужчин и женщин призывали бороться со слабостью и праздностью – символами старого общества. Век Просвещения уже идеализировал образ семьи, в которой преданная жена поддерживает мужа и мудро воспитывает детей. А Республика надеялась, что брак, суть которого изменил закон о разводе от 20 сентября 1792 года, станет серьезным мероприятием, способным устранить конфликты между полами, и превратит сыновей в будущих народных героев.

Эти чаяния граждан и гражданок столкнулись с суровой реальностью. Женщинам не нашлось места, а усилия получали лишь крупицы признания, поскольку их стремления не отвечали мужским идеалам, которые требовали, чтобы дамы оставались милыми и соблазнительными. Это подавалось под красивым предлогом «законов природы». Сама по себе революция по мере роста протестов становилась все жестче. Гильотиной сносили головы; насилие царило всюду, а смерть в эпоху террора превратилась в повседневность. Страдало все общество, 26 миллионов французов. После 9 термидора и казни Робеспьера (28 июля 1794 года) возродилась надежда на лучший мир. Начались чистки, и разные группы стали сталкиваться. Но Франция прекратила платить по счетам и жила в состоянии своего рода легальной анархии.

Разобщенный народ

Директория, которая управляла страной с 1795 по 1799 год, столкнулась с политическими, военными, финансовыми и моральными трудностями. Во власти процветала коррупция, а на границах шла война. В такой неблагоприятной обстановке каждый выживал как мог.

Народ устал от борьбы, разрухи, закрытых фабрик и расплодившихся контор; цены росли, закон превратился в пустой звук, а у партий не было программ. О революции больше никто не говорил; слова «гражданин» или «патриот» стали оскорблением, и люди почти сожалели о старых временах. Кто-то быстро сколотил состояния; покупатели национальных активов, поставщики, банкиры, новые подрядчики, парвеню демонстративно хвастались своим богатством.

Французы на самом деле перестали интересоваться общественными делами: «Мы задаем вопросы из любопытства, незаинтересованно отвечаем друг другу, новости узнаем равнодушно» (отчеты от прериаля[61] VII года, департамент Сены). Разочарованные люди никого и ничего не воспринимали всерьез, кроме еды: ведь все желудки равны. Революция, контрреволюция… Какая разница, главное, что удалось избежать гильотины! Париж распевал песни; каламбур был духом Директории, стены покрылись карикатурами. В то же время появилась россыпь сатирических газет: хроникеры сокрушались или вещали, но прежде всего заставляли смеяться над всем: политикой, произволом или коррупцией. Пока правительство и оппозиция боролись друг с другом, их заявления вызывали лишь скепсис. И в то же время, когда критиковалось все, возникла огромная жажда удовольствий, развлечений, наслаждений. Легкомыслие правило бал. Жильбер де Ла Файетт писал в своих «Мемуарах», что «в Париже больше ничто не портило развлечений: ни череда кризисов, ни те люди, которых все боялись. Никогда еще спектакли и общественные места не были столь популярны» (1799); «Родина – развалина», – с