Читать книгу - "Кто такие викинги - Александр Алексеевич Хлевов"

Скорее всего, Снорри Стурлусон, как и любой человек XIII в., ориентировался на «большие армии» своего времени. Несомненно, под таковыми в IV или VII в. понимались совсем не те контингенты, которые решали боевые задачи в более позднее время. Поэтому противоречия особого тут нет — что не отменяет факта периодического сколачивания больших армий викингов и в достаточно раннюю эпоху. Численность войска определялась как масштабом поставленной задачи, так и авторитетом и возможностями самого морского конунга.

Морские конунги в качестве лидеров самоопределяющихся отрядов викингов регулярно появляются на страницах саг и в дальнейшем. Например, в Саге о Хаконе Добром все того же Круга Земного примерно к началу 940-х гг. относится следующий эпизод:

«Когда эти cлyxи дoшли дo Эйрика-конунга, oн oтпpaвилcя в викингский пoxoд нa запад и взял c собой c Оркнейских островов Арнкеля и Эрленда, сыновей Торф-Эйнара. Потом он отправился на Южные (Гебридские — А. Х.) острова. Там было много викингов и морских конунгов, которые примкнули к войску Эйрика»

[Сага о Хаконе Добром, IV].

Имена многих морских конунгов прочно осели в коллективной исторической памяти скандинавов, став частью кеннингов скальдической поэзии, то есть, по сути, именами нарицательными. В «Круге Земном», в «Младшей Эдде» (особенно в «Языке поэзии») неоднократно упоминаются разнообразные поэтические синонимы корабля, битвы, моря, золота: «носилки Мюсинга», «жеребец Гейти», «драконы поприщ Свейди» и «северный олень Свейди», «конь струи Гюльви» и «земля Гюльви», «доски Ракни» и «зыбкая земля Ракни», «сходка Мейти» и «лыжи Мейти», «ненастье Фроди», «пустошь Роди», «дождь ободьев Иви», «стогны Будли», «жар тропы лебедей Гаутрека» и др. Все упомянутые имена, как и многие иные — суть имена морских конунгов разных эпох. Некоторые из них достаточно легендарны, как Гюльви, историчность других кажется вполне вероятной, но главное не это. Очевидно, что попасть в кеннинг, стать неотторжимой частью скальдической поэзии было вожделенной мечтой всякого морского конунга. Ради такой славы стоило жить неприкаянным безземельным вождем, ради такого резонанса стоило терпеть любые тяготы походной жизни и подвергать себя риску славной (порой еще и мучительной) гибели.

Именно здесь особенно ярко проявляется исконная амбивалентность культуры Севера, «визитная карточка» северогерманской цивилизации. Очевидно антисоциальные (как с современной точки зрения, так и в глазах «цивилизованных» англичан или французов IX в.) личности — грабители, насильники и убийцы, отнимающие добро нередко в буквальном смысле у своих соседей, тем не менее, становятся властителями дум, «героями нашего времени», образцами для подражания. Важны в данном случае не категории добра и зла, а значимость совершенных ратных подвигов, дерзость действий, бесшабашность, готовность рисковать и погибать в случае неудачи, то есть типический набор агрессивного авантюриста. В сущности, во многих культурах можно найти примеры популярности подобных персонажей в ту или иную эпоху[2]. Феноменом раннего средневековья в Скандинавии стало распространение моды на подобный поведенческий шаблон в широких слоях населения. Викинг стал «секс-символом» эпохи. Причем как вождь, так и рядовой боец.

Как видели этих морских конунгов их просвещенные оппоненты, насельники Западной Европы, подвергавшейся нещадному разорению в IX столетии? Нормандский хронист Дудо Сен-Кантенский, живший во второй половине X — первой трети XI вв. и ретроспективно описывавший события первого периода походов викингов, сообщает нам о них следующее:

«Когда дети вырастают, они начинают распри со своими отцами или дедами, а чаще между собой ради владения имуществом. Так как их весьма много, а земли, на которой они живут, им недостает, по старинному обычаю своей страны множество юношей, достигших совершеннолетия, изгоняется по жребию в другие страны, чтобы они в битвах добыли себе королевства, где они могли бы жить в непрестанном мире... Они уходят в изгнание от отцов, чтобы отважно сражаться с королями. Их собственный народ отсылает их прочь нищими, чтобы они обогатились от чужого имущества. Они лишаются своих земель, чтобы спокойно жить на чужбине. Они прогоняются как изгои, чтобы, сражаясь, получить награду. Они вытесняются своим народом, чтобы иметь долю с другими. Они отделяются от своего народа, чтобы возрадоваться имуществом чужеземцев. Они оставлены отцами и, может быть, больше не увидят своих матерей. Суровость юношей возрастает на уничтожении других народов. Отчизна их освобождается, извергнув своих жителей. Прочие провинции скорбят вместе, нечестиво отравленные многочисленным врагом. Так превращается в пустыню все, что встречается им на пути»

[Дудо Сен-Кантенский, 1865].

Разумеется, речь здесь идет в первую очередь о знати — было бы наивно видеть во всех викингах в Европе «рыцарей, лишенных наследства», как и полагать перенаселение Скандинавии основной причиной походов викингов. Мы уже убедились, что за многие века до описанных событий экспансия уже имела место и была весьма интенсивной.

Менталитет скандинавов, сложившийся под воздействием существовавшей с раннего бронзового века системы одаля (oðal), прочно базировался на родовой коллективистской модели социального взаимодействия. Без сомнения, это оказывало влияние и на идентичность родовой знати. При всем расцвете индивидуального самосознания отдельного воина члены семьи конунга были частью системы, элементом архаического коллектива, даже если не получали персональных «апанажей». Дудо весьма драматизирует картину, словно бы подыгрывая историкам XVIII–XIX столетий, любившим подобные романтические и эмоциональные пассажи.

Однако нормандский хронист, безусловно, знал предмет, о котором писал. Как раз в те годы, когда составлялась его хроника, в Норвегии начал свою карьеру морского конунга будущий король, креститель страны и впоследствии любимый святой Северной Европы Олав Толстый (Святой):

«Олаву было двенадцать лет, когда он впервые отправился в поход. Аста, мать Олава, дала его воспитателю Храни дружину и поручила ему заботиться об Олаве, так как Храни раньше часто бывал в викингских походах. Когда Олав получил корабли и дружину, дружинники стали называть его конунгом, так как существовал такой обычай: сыновья конунгов, становясь предводителями дружин, назывались конунгами, хотя они и не правили землями. На руле сидел Храни, поэтому некоторые говорят, что Олав, хотя и был конунгом, сидел на веслах как простой гребец»

[Сага об Олаве Святом, IV].

В этом отрывке есть все: и уход в викинг в качестве предводителя в совсем юном возрасте, и глубочайший демократизм дружинного братства, когда сын конунга сидит на банке простым гребцом, и самое главное — автоматическая привязка высокого социального статуса человека к факту его руководства дружиной в заморском походе. Представляется, что путь морского конунга был своеобразным альтернативным социальным лифтом для молодежи из семей традиционной племенной аристократии. Разумеется, этот же лифт выносил наверх и многих сыновей могучих бондов, разница лишь в том, что для сына конунга было куда