Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

закреплять отдельные моменты его эволюции как окончательные данные его стиля.

Примерный путь Алексея Толстого, с этой оговоркой, может быть намечен так: от «глупого» героя, мотивирующего занимательность подробностей и изменяющего обычную психологию традиционной формы, через попытку фантастического романа, не удавшегося благодаря неверной копировке чужой формы, к авантюрной повести «без героя».

Одновременно полной неудачей кончилась у Алексея Толстого попытка воспроизведения старого романа в мучительно скучном «Хождении по мукам» – первой части «романной трилогии».

Если взять материал (революция), то «Ибикус» и есть вторая часть трилогии – так получается по времени, – но какая перемена в манере писать, в обращении с героем.

Алексей Толстой стал новым писателем, сам не замечая этого. Так мы не замечаем своего движения по Вселенной, продвигаясь в ней вместе с Землей.

Есть сказка о том, как мужик обманул медведя, сговорившись сперва «тебе корешки, а мне вершки» и посеявши рожь, а потом «тебе вершки, а мне корешки», но на этот раз посеявши репу.

Корешки и вершки – то, что едят, и то, что бросают, – имеют в истории искусства свое место.

Люди, стремящиеся к Островскому и Пушкину одновременно, желающие быть иностранцами из Парижа и Лондона, обречены есть ботву репы и корни ржи.

Я думаю, что многие читали записную книжку Чехова.

Это веселая, прекрасная, умная и талантливая книга. В ней Чехов производит эксперименты, заготовляет материал для будущих вещей. Современный писатель не написал бы многих рассказов Чехова, но наверное напечатал бы его записную книжку.

Роль корешков и вершков перемешалась, медведь опять обманут, формы искусства проходят, как крестовые походы.

Сюжетное строение никогда не было сильным местом русской литературы. В настоящее время сильная струя русской прозы идет на вытеснение сюжета, на создание бессюжетных (что, конечно, не значит бесформенных) прозаических вещей. Старая проза отменяется.

Вместо ерунды в повестях выбросить бы из журналов эту новейшую беллетристику и вместо нее… ну – печатать дело: науку, рассуждения, философию. Но иногда, а впрочем, лучше в отдельных книгах, воспроизвести чемодан старых писем (Опавшие листья, стр. 216).

Так писал В. Розанов, и сам создал такую новую прозу в своих трех книгах: «Уединенное» и два короба «Опавших листьев».

Новая проза была не только декларирована, но и предложена в первый раз.

«Никто так хорошо не исполняет приказаний, как солнце, если приказать ему встать с востока», – говорил В. Хлебников.

Поток мемуаров залил русскую литературу. Конечно, революционные потрясения вызвали отчасти это явление, хотя я не уверен в этом «конечно».

Дело в том, что мемуары коснулись не только одних революционных событий. Писатели начали писать в форме мемуаров то, что раньше вылилось бы у них в форму романа. Наиболее интересными вещами нового жанра я считаю последнюю вещь Максима Горького, «Эпопею» Андрея Белого и целый ряд произведений А. Ремизова, в которых он пытается создать бесфабульную прозу.

Я думаю, что не будет ошибкой возвести это явление к традиции Розанова, придавая в то же время слову «традиция» очень осторожное и условное выражение.

Дети, например, рождаются не вследствие наслышки, плагиата или традиции.

Как бы там ни было, но в «Беседе» (журнал, выходивший в Берлине под редакцией Горького) рядом с «мемуарными» внесюжетными вещами Горького «Заметки» и «Из дневника» и вещью Андрея Белого «Из воспоминаний» того же характера напечатаны, правда в отделе материалов, «Письма В. В. Розанова». Очень хорошие письма.

Еще яснее связь с Розановым Ремизова. Приведу цитату из последней вещи А. Ремизова «Розановы письма».

– А помните, Василий Васильевич, как-то вы сказали еще в Гатчине на даче, помню, что рассказов писать вы никак бы не могли.

– Просто не умею.

Не умели вы рассказов писать, как это пишется, и слава Богу.

Конечно, пока ходят железные дороги и существуют станции, рассказы будут писать – потребность в «духовной пище».

Ну, а такому, что для вас казался верхом недосягаемым – «в купе, развалясь на диване» и т. д.

Такому песенка, кажется, у нас в России спета, разве что для американцев.

На меня, Василий Васильевич, такое остервенение находит, будь у меня в эти минуты власть, заставил бы всех естествознанием заниматься, ну хоть бабочек по заборам собирай или червяков сортируй.

Скучища невероятная!

И скажу, ничего не потеряли, что «книгу рассказов» так и не разрезали.

Ей-богу ж, ну какая разница: «В лучах», или «На заборе», или еще как?

Не нужно думать, что Горький, Андрей Белый и Ремизов связаны сейчас между собой идеологически, что все они последователи Розанова.

Темы Розанова отчасти в форме идей Фрейда проникли сейчас в толщу русской земли, но Горький и сейчас почти ни в чем не согласен с Розановым.

Однако добрая птица больше похожа на злую птицу, чем на добрую собаку.

Поэтому писатели, идеологически разно настроенные, могут быть формально и тематически связанными.

В первый период своего творчества Горький писал легко и много; до листа в день, как он мне говорил.

Второй период творчества Горького обыкновенно определяют как ницшеанский.

В русской литературе Кавказ и цыгане заняли то место, которое в западной литературе занимали индейцы (Шатобриан).

Горьковский тип связан с «цыганской линией». Формально период этот определяется тем, что рассказ часто ведется от первого лица, причем рассказчик сам не действует. Чистый сказ, так удававшийся Лескову, почти не выражен у Горького. Пейзажные куски носят явно вставной характер.

Оживление рассказа перебиванием у Горького дается очень часто совершенно примитивно. Если у аббата Прево в «Манон Леско» кавалер де Грие рассказывает целый роман в два приема и только раз переведя во втором куске дух, то у Горького существует своя схема рассказа, выдержанная им до последних вещей (смотри «Отшельника» и «О безответной любви»).

В рассказах этого типа присутствие «рассказчика», записывающего действие, носит рудиментарный характер. Обычно оно сказывается тем, что рассказ перебивается описанием обстановки действия или вставными сентенциями.

В «Отшельнике» два рассказчика: автор пересказывает рассказ другого человека. Иногда «автор» задает вопрос.

Производит впечатление, что подобный слушатель нужен только для того, чтобы подталкивать запинающееся развитие рассказа.

Так встряхивают, чтобы они шли, плохо сделанные или сломанные часы.

Мы видим, конечно, что периоды у Горького, которые я в неосторожно написанной фразе назвал резко разграниченными, на самом деле перекрывают друг друга.

Вернее было бы говорить о нескольких манерах писать.

Третий период творчества Горького – период «Исповеди», «Матери» – можно было бы определить как дидактический, с убылью песенного элемента.

Предпоследний, считая от нашего времени, период творчества Горького начинается, может быть, «Городком Окуровым», переходит в «Детство», «В людях» и сейчас написанные «Мои университеты».

В этот же период написана Горьким очень хорошая книга рассказов «Ералаш». Главным материалом в работах этого периода является автобиография. Это не автобиография Горького; для этого она слишком вместительна. Это «история моего современника» – так мог бы назвать свою книгу Горький с большим правом, чем Короленко.

Лев Толстой когда-то писал о борьбе «генерализации» (общего строения) с «подробностями» в своих романах.

Романы Горького все живы подробностями. Сюжетное строение их просто до крайности: человек ищет место.

По техническому совершенству, да и просто по занимательности, Горький этого периода – явление совершенно замечательное.

В Горьком есть пафос количества. Он столько знает, столько помнит, что эта уйма знания людей образует своеобразный потоп, гипнотизирует своим количеством.

Мне в разговорах приходилось убеждаться, что Горький помнит деревни, через которые он проходил, и буквально всех людей, которых он когда-либо видел.

Наблюдения его в этот период точны, ясны и сделаны вне зависимости от какой-либо условности.

Никакая догма им не владеет во время писания. Может быть, только