Читать книгу - "Жизнь под прицелом - Sasha Han"

небольшом, камерном, с живой музыкой. Играл медленный джаз, саксофон. Мягкий приглушённый свет, сизый дым коромыслом, запах виски и кожаных сидений. Саксофон тянул медовую, тягучую ноту — долгую, немного печальную — и она висела в воздухе, и я слышала её всем телом, и мне вдруг стало хорошо. Просто хорошо, без оговорок.

К Севе активно клеилась блондинка — явно с накачанной силиконом грудью и губами-подушками. Красивая, эффектная, из тех, что умеют входить в комнату так, чтобы все обернулись.

Он резко встал, даже не посмотрев на неё, пошёл прямо ко мне через весь зал — я видела, как он идёт, уверенно, прямо, не огибая людей:

— Пошли танцевать.

— А блондинка? — удивилась я. — Вроде симпатичная девушка, тебе нравится обычно такой типаж.

— Ты издеваешься? — поморщился он. — Сплошной силикон везде. Я натюр люблю, настоящее.

Пошли танцевать на маленький танцпол. Все смотрели на нас — я это чувствовала, взгляды как лёгкие прикосновения, — мы действительно красиво двигались. Сева вёл уверенно, крепко держал, танцевал хорошо — видимо, учился когда-то. Его рука на моей спине — тёплая, твёрдая — и музыка, и дым, и этот медовый саксофон. Сеня снял нас на телефон — видео вышло похожим на влюблённую парочку на грани помолвки, счастливую пару.

Мы не были счастливой парой. Но в тот вечер, несколько минут, я слышала музыку и чувствовала его руку, и позволила себе не думать о том, что это такое.

Кто пятый в этой компании? Тёма. Темочка — фетишист ярко выраженный. Ему нравились мои ножки. Вернее, ступни — изгиб, пальчики, пятки. Он мог сидеть и смотреть на них долго, молча, с каким-то сосредоточенным удовольствием, которое я не понимала, но принимала как данность. Поддерживать их полагалось в идеальном состоянии постоянно. Педикюр свежий, кожа мягкая, увлажнённая. Чтобы было приятно прикасаться, целовать, нюхать. А то Темочка мог расстроиться, обидеться. А ситуация потом развивалась непредсказуемо — в зависимости от количества употреблённого кокаина в крови.

Обувь мне полагалось носить только удобную — чтобы не терло нигде, не жало, не натирало мозоли. Было мягко, комфортно ногам. Лак для ногтей на ногах Темочка выбирал сам — приносил флакончики, красил иногда собственноручно, сосредоточенно выводя ровные линии. Я смотрела на его склонённую над моей ступнёй голову — светлые волосы, голубые глаза в сторону — и думала: люди странные существа. Все. Без исключений.

Странная, искажённая жизнь. Но это была моя жизнь тогда.

А потом… Потом они вляпались по полной программе, как дураки в лужу с головой. Причём так глубоко, что дна не нащупать. Их нашли — и не просто нашли, а взяли за горло и прижали к стенке, прижали так, что воздух из лёгких вышел свистом. Товарищи из органов. Сначала парни побледнели до цвета творога, пот прошиб холодный, липкий, противный — такой, что рубашки к спинам прилипли мокрыми тряпками. Я видела их в этот момент — и впервые за всё время увидела страх. Настоящий. Не чужой, не мой. Их.

Но эти самые товарищи оказались не дураками — смекнули быстро, что ребята-то потенциальные, с мозгами, с хваткой. Пригодиться могут. А значит — можно доить периодически, выжимать по капельке, как губку. И в качестве откупа, этакого козыря в рукаве, им предложили сдать меня в бессрочную аренду. Вот именно так, без красивых слов — в бессрочную.

Мол, пока не надоест, пока интерес не пропадёт. И они согласились. А куда было им деваться? В тюрьму никто не хотел.

А так как товарищи эти были именно из органов, с корочками в нагрудных карманах и связями по всей вертикали власти, то жаловаться мне было, как вы понимаете, абсолютно некому. Жалоба в полицию на сотрудника полиции — это примерно как жалоба директору завода на директора завода. Бессмысленно, бесполезно, смешно даже.

Но треша особого там не было, справедливости ради. Всё шло мирно и спокойно, без истерик и драм. Просто надо было отвечать на телефон всегда — в любое время суток, хоть среди ночи, хоть на рассвете, хоть когда ливень стучит по крыше монотонными пальцами, хоть когда голова гудит и спать хочется так, что глаза слипаются прямо на ходу. Когда кто-то из них чего-то от меня хотел — трубка должна была взлететь к уху мгновенно, раньше, чем прекратит звонить. Звук звонка — такой привычный, такой неизбежный — я слышала его теперь даже там, где его не было. В тишине. Во сне. В паузе между вдохом и выдохом.

Не много ли на меня одну? Да, многовато. Слишком даже. А что делать? Выбора-то не было.

* * *

Диалог, который Леся не слышала

Тот самый Вадик сидел со своим коллегой Димой в прокуренном кабинете после работы, когда за окном уже сгущались сумерки и город начинал светиться жёлтыми квадратами окон. Воздух был густой, осязаемый почти — тяжёлый от дыма сигарет и крепкого кофе, что давно остыл в щербатых кружках. Запах этот — горький, усталый, мужской — Вадик чувствовал как нечто почти домашнее. Сизые нити дыма тянулись к потолку, растворялись в жёлтом свете настольной лампы. Они обсуждали, что делать с теми парнями — крутили, вертели варианты, как кубик Рубика: и так не сложится, и эдак не собирается. Решили попридержать пока дело, не давать хода, пусть повисит. Дима потянулся за очередной сигаретой, щёлкнула зажигалка — маленький оранжевый огонёк на секунду осветил его лицо снизу вверх, придав ему что-то такое... хищное.

И тут Вадик, прищурившись сквозь дым, вдруг спрашивает — как бы между прочим, как бы невзначай, но Дима, давно его знавший, уловил в этой небрежности нечто нарочитое:

— А что там у них за девчонка, она чья?

Дима пожал плечами — медленно, неопределённо, — стряхнул пепел в переполненную пепельницу, где чинарики лежали вперемешку, как маленькие обугленные трупики:

— Да не знаю особо. Ну да, симпатная, даже очень. Глаза какие-то особенные, зелёные.

— Ну так узнай, — Вадик выдохнул дым кольцом, медленно, обдуманно. Кольцо повисело секунду и распалось.

— А зачем? — не сразу врубился Дима, поднял взгляд, недоумённо моргнул.

Вадик опустил сигарету на край пепельницы и, не поднимая глаз, произнёс тем голосом, которым обычно говорят о чём-то уже решённом:

— А затем, Дима, что пусть они её нам отдадут.

Дима замер с сигаретой на полпути ко рту. Секунда тишины — слышно было только, как где-то по коридору прошли чьи-то шаги и затихли за поворотом:

— Это как? А если она не согласится? — пауза, он почесал затылок, усмехнулся криво, — Хотя мысль хорошая... интересная