Читать книгу - "Демон. Поэмы - Михаил Юрьевич Лермонтов"

в молчанье.

И что когда последнее лобзанье

Ему велели матери отдать,

То стал он громко плакать и кричать,

И что отец, немного с ним поспоря,

Велел его посечь… (конечно, с горя).

71

Он не имел ни брата, ни сестры,

И тайных мук его никто не ведал.

До времени отвыкнув от игры,

Он жадному сомненью сердце предал

И, презрев детства милые дары,

Он начал думать, строить мир воздушный

И в нем терялся мыслию послушной.

Таков средь океана островок:

Пусть хоть прекрасен, свеж, но одинок;

Ладьи к нему с гостями не пристанут,

Цветы на нем от зноя все увянут…

72

Он был рожден под гибельной звездой,

С желаньями безбрежными, как вечность.

Они так часто спорили с душой

И отравили лучших дней беспечность.

Они летали над его главой,

Как царская корона; но без власти

Венец казался бременем, и страсти,

Впервые пробудясь, живым огнем

Прожгли алтарь свой, не найдя кругом

Достойной жертвы, — и в пустыне света

На дружний зов не встретил он ответа.

73

О, если б мог он, как бесплотный дух,

В вечерний час сливаться с облаками,

Склонять к волнам кипучим жадный слух,

И долго упиваться их речами,

И обнимать их перси, как супруг!

В глуши степей дышать со всей природой

Одним дыханьем, жить ее свободой!

О, если б мог он, в молнию одет,

Одним ударом весь разрушить свет!..

(Но, к счастию для вас, читатель милый,

Он не был одарен подобной силой.)

74

Я не берусь вполне, как психолог,

Характер Саши выставить наружу

И вскрыть его, как с труфлями пирог.

Скорей судей молчаньем я принужу

К решению… Пусть суд их будет строг!

Пусть журналист всеведущий хлопочет,

Зачем тот плачет, а другой хохочет!..

Пусть скажет он, что бесом одержим

Был Саша, — я и тут согласен с ним,

Хотя, божусь, приятель мой, повеса,

Взбесил бы иногда любого беса.

75

Его учитель чистый был француз,

Marquis de Tess[11]. Педант полузабавный,

Имел он длинный нос и тонкий вкус

И потому брал деньги преисправно.

Покорный раб губернских дам и муз,

Он сочинял сонеты, хоть порою

По часу бился с рифмою одною;

Но каламбуров полный лексикон,

Как талисман, носил в карманах он

И, быв уверен в дамской благодати,

Не размышлял, чтó кстати, чтó не кстати.

76

Его отец богатый был маркиз,

Но жертвой стал народного волненья:

На фонаре однажды он повис,

Как было в моде, вместо украшенья.

Приятель наш, парижский Адонис,

Оставив прах родителя судьбине,

Не поклонился гордой гильотине:

Он молча проклял вольность и народ,

И натощак отправился в поход,

И, наконец, едва живой от муки,

Пришел в Россию поощрять науки.

77

И Саша мой любил его рассказ

Про сборища народные, про шумный

Напор страстей и про последний час

Венчанного страдальца… Над безумной

Парижскою толпою много раз

Носилося его воображенье:

Там слышал он святых голов паденье,

Меж тем как нищих буйный миллион

Кричал, смеясь: «Да здравствует закон!» —

И, в недостатке хлеба или злата,

Просил одной лишь крови у Марата.

78

Там видел он высокий эшафот;

Прелестная на звучные ступени

Всходила женщина… Следы забот,

Следы живых, но тайных угрызений

Виднелись на лице ее. Народ

Рукоплескал… Вот кудри золотые

Посыпались на плечи молодые;

Вот голова, носившая венец,

Склонилася на плаху… О, Творец!

Одумайтесь! Еще момент, злодеи!..

И голова оторвана от шеи…

79

И кровь с тех пор рекою потекла,

И загремела жадная секира…

И ты, поэт, высокого чела

Не уберег! Твоя живая лира

Напрасно по вселенной разнесла

Все, все, что ты считал своей душою, —

Слова, мечты с надеждой и тоскою…

Напрасно!.. Ты прошел кровавый путь,

Не отомстив, и творческую грудь

Ни стих язвительный, ни смех холодный

Не посетил — и ты погиб бесплодно…

80

И Франция упала за тобой

К ногам убийц бездушных и ничтожных.

Никто не смел возвысить голос свой;

Из мрака мыслей гибельных и ложных

Никто не вышел с твердою душой, —

Меж тем как втайне взор Наполеона

Уж зрел ступени будущего трона…

Я в этом тоне мог бы продолжать,

Но истина — не в моде, а писать

О том, что было двести раз в газетах,

Смешно, тем боле об таких предметах.

81

К тому же я совсем не моралист, —

Ни блага в зле, ни зла в добре не вижу,

Я палачу не дам похвальный лист,

Но клеветой героя не унижу, —

Ни плеск восторга, ни насмешки свист

Не созданы для мертвых. Царь иль воин,

Хоть он отличья иногда достоин,

Но, верно, нам за тяжкий мавзолей

Не благодарен в комнатке своей

И, длинным одам внемля поневоле,

Зевая вспоминает о престоле.

82

Я прикажу, кончая дни мои,

Отнесть свой труп в пустыню и высокий

Курган над ним насыпать, и — любви

Символ ненарушимый — одинокий

Поставить крест: быть может, издали,

Когда туман протянется в долине

Иль свод небес взбунтуется, к вершине

Гостеприимной нищий пешеход,

Его заметив, медленно придет,

И, отряхнувши посох, безнадежней

Вздохнет о жизни будущей и прежней —

83

И проклянет, склонясь на крест святой,

Людей и небо, время и природу, —

И проклянет грозы бессильный вой

И пылких мыслей тщетную свободу…

Но нет, к чему мне слушать плач людской?

На что мне черный крест, курган, гробница?

Пусть отдадут меня стихиям! Птица,

И зверь, огонь, и ветер, и земля

Разделят прах мой, и душа моя

С душой вселенной, как эфир с эфиром,

Сольется и развеется над миром!..

84

Пускай от сердца, полного тоской

И желчью тайных тщетных сожалений,

Подобно чаше, ядом налитой,

Следов не остается… Без волнений

Я выпил яд по капле, ни одной

Не уронил; но люди не видали

В лице моем ни страха, ни печали

И говорили хладно: он привык.

И с той поры я облил свой язык

Тем самым ядом и по праву мести

Стал унижать толпу под видом лести…

85

Но кончим этот скучный эпизод

И обратимся к нашему герою.

До этих пор он не имел забот

Житейских и невинною душою

Искал страстей, как пищи. Длинный год

Провел он средь тетрадей, книг, историй,

Грамматик, географий и теорий

Всех философий мира. Пять систем

Имел маркиз, а на вопрос: зачем? —

Он отвечал вам гордо и свободно:

«Monsieur, c’est mon affaire»[12] — так мне угодно!

86