Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

механизму этого процесса (рис. 5), и говорю: а может быть, анализ этого процесса поможет мне понять, что там было в процессе и в этой структуре. И тогда я, может быть, впервые, анализируя процесс, все его особенности, повороты, союзы, дифференциацию, могу углубить саму идею логики и ответить на вопрос «что же такое логика?» более точно. Понятный ход?

Рис. 5

— Но где?

У меня в метафизике. Я теперь должен сформировать новое представление об объекте, называемом «логика». Исторически, но — по-новому! Это значит, что я должен буду схватить то, что называлось логикой, но в новом представлении, за счет нового представления. И я говорю: это есть моя методология, которая вроде бы начинается с того, что отвергаются вот эти исходные представления о логике. Они проблематизируются. Если мы раскроем глаза, то мы можем теперь лучше и глубже искать ответ на вопрос, а что такое была и есть логика.

— А какой принцип [объединения этих осколков]?

У меня принцип — охватить всё! Поскольку я могу объяснить всё! Всякий, кто придет и скажет: «Вот я делаю логику», и покажет диплом, я ему скажу: клади сюда свое барахло! Разберемся!

— Вы говорите «разберемся», но заранее знаете, что положенное должно быть осколками.

Он же мне это говорит. У меня нет оснований не верить. Он говорит: «Я — логик. Вот мои традиции, я учился у таких-то. Они учились у таких-то. Все начинали 80 или 100 лет назад как логики…»

П. П. (?): Логика — это наука!

Ради бога! Вы так думаете? Отлично! Кладите ваше барахло сюда, мы и с вами разберемся!

Пока что это все разложено на столе. Но обратите внимание! У меня есть по сравнению с остальными преимущество: вы знаете, что такое логика, а я — нет. Поэтому я вам вполне доверяю и говорю: это логика? Кладите сюда! Будем с вами разговаривать. Мы с большим уважением отнесемся к вашему мнению, интуиции, к тем соображениям, которые вы сюда добавите.

Итак, с чего я начал? Я высказываю волнующие меня проблемы логики, выпадение из культуры такого огромного ее пласта — учения о мышлении и его законах. Выпало, растворилось и нет больше… С другой стороны, есть такие новые сложные области в математике. Логика в какой-то мере оплодотворила математику… Взаимно оплодотворили…

В прошлый раз я снова воспроизвел эту схему (см. рис. 2)… Я вам коротко напоминаю, что в этой схеме есть основное тело логики, которое состоит из корпуса схем, формул, логических выражений и исчислений, есть «теории» логики, то есть систематизированные наборы понятий, описывающих эти формулы и способы работы с ними, включая приращения. И есть еще всевозможные рефлексии, которых очень много.

И я начал воспроизводить ситуацию 1948–1952 годов, когда основным принципом, в котором разрешалось работать логикам, был принцип тождества или единства логики, теории познания, диалектики, онтологии и методологии.

Есть такое неосторожное место в «Философских тетрадях» Ленина. Мест таких много, поскольку Гегель это часто обсуждал, и Ленину приходилось это выписывать в разных формах[507]. И он это понимал то как единство через тождество, то как тождество через единство и т. д… Разные были варианты. И поэтому там перечислялся соответственно набор всех этих элементов. Наборы обычно были троичными, а вот элементы время от времени менялись.

И это был очень важный принцип, который с определенной стороны репрезентировал гегелевский принцип, что логика есть наука (рис. 6).

Рис. 6

Я в прошлый раз объяснял, что для нас этот тезис «логика — наука» звучит как совершенно очевидный, поскольку у нас с вами всё — наука! Все искусства, науки, инженерия — наука. У нас даже психология и то наукой называется. Поэтому нам кажется само собой очевидным, что если есть логика, то она должна быть наукой.

Но для Гегеля это был революционный тезис. И когда он его формулировал, то за этим стояло отрицание прошлых традиций.

И что я теперь делаю? Первое, что я здесь ввожу для анализа этой ситуации, — это различие парадигматики и синтагматики значений и смысла. Дело в том, что само утверждение «логика — наука» осуществлялось на синтагматическом уровне. Иначе говоря, это было синтетическое высказывание, привносившее новую связку смыслов и содержания. А на уровне парадигматики это все существовало в жестких оппозициях. То есть была логика — и это не наука, а, скажем, «канон» или «органон». Была онтология, была методология, была теория познания. А кроме того, была еще наука. И до Гегеля, если мы говорили «логика», то это означало, что это не наука, не теория познания, не методология, не онтология. Точно так же, если мы говорили, что это наука, то это не логика, не онтология, то есть не метафизика. Значит, на уровне парадигматики все эти термины и соответствующие им понятия существовали в жестких оппозициях. А следовательно, вывести из существующих понятий или значений тезис, что «логика — наука», аналитически было невозможно. Для нас это было первое синтетическое высказывание. И в нем была большая доля окаянства.

Что практически сделал Гегель? Он произвел такую стяжку терминов, или понятий, которая создала новый синкретический смысл, расходящийся со всеми значениями терминов, в том числе с понятийными значениями, которые были зафиксированы в прошлом развитии культуры. И в этом, собственно говоря, и состоял смысл дела. И поэтому практически всем студентам, аспирантам и преподавателям философского факультета МГУ, которых обязывали брать этот принцип за исходный, навязывали вслед за Гегелем позицию революционеров поневоле в логике, а одновременно и в науке, и в онтологии, и в философии.

Почему я так говорю: «позицию революционеров»? Да потому, что в этом простом высказывании «логика — наука» фактически заворачивалась в «кашу» вся совокупность, вся система традиционно выработанных расчленений. И говорилось, что то, что имел в виду Гегель, когда он писал свою «Науку логики», это не логика в традиционном смысле слова, а это наука, и она же одновременно теория познания, и она же одновременно онтология, и она же одновременно диалектика, то есть методология. Вот что утверждалось и что предлагалось всем в качестве исходного пункта для работы.

Почему я говорю, что это утверждение Гегеля должно рассматриваться нами как существующее на уровне синтагматики? Потому что даже Гегель с его огромным влиянием на мыслящих людей его времени, с его огромным влиянием на культуру определенного периода не мог ведь сразу изменить, трансформировать всю совокупность сложившихся и задействованных на огромных ареалах расчленений и оппозиций. Для того чтобы понимать это, мы вообще предварительно должны