Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

Гегель в названии своей книги объявил, что логика будет трактоваться им как наука, то это был невероятно значимый, радикальный тезис, противопоставлявшийся всей предшествующей логике — и трактовке ее как органона, и трактовке ее как канона, или свода правил. И дело даже не столько в том, что в логике за 1500 лет ничего не изменилось, в логике, если предположить, что исходные установления были правильными, ничего и не должно было изменяться. Если бы в логике начало что-то меняться, то она бы не соответствовала понятию логики, ибо логика, по Канту, есть свод обязательных правил, которые должен соблюдать всякий человек, который хочет правильно рассуждать и мыслить.

— Значит, мышление не развивается?

Конечно. Это не просто констатация, а констатация идеологическая.

Представьте себе, что в академических институтах все, начиная от директора и кончая уборщицей, затвердили, что наука — это то, что мы должны нести неизменно, то, что никогда не развивается, ибо несет в себе вечную истину. Как вы думаете, кто-нибудь бы занимался развитием науки в этих институтах? И это в каком-то смысле ответ на Ваш вопрос.

Кто вам сказал, что логика имеет отношение к мышлению? Ведь этот момент оспаривается подавляющим большинством логиков. Так написал Карнап, так фиксировал Лукасевич[498], и я это не раз слышал с трибун в 50–60-е годы. Преподаватель Воробьёв говорил: «Только абсолютно неграмотные люди могут говорить, что логика может быть теорией мышления. Утверждать это — значит совсем сойти с ума и ничего не знать из прошлого нашей логики». Поэтому этот вопрос должен быть зафиксирован по крайней мере как вопрос.

Но все мы — молодые студенты, аспиранты, преподаватели — исходили из принципа, что логика должна быть наукой. Мы, следовательно, принимали этот основной принцип научности логики и стремились обсуждать вопрос, какой же может быть логика как наука, что будет ее предметом, каковы будут ее методы и каким будет эмпирический материал. И в известном смысле мы имели целый ряд подсказок в этом плане. И очень скоро, уже в 1950–1952 годах, при попытках развернуть эту интерпретацию логики как науки появился тезис, что логика есть наука о мышлении и теория мышления. При этом, как вы сами понимаете, ответа на вопрос, что такое мышление, не было. Дальше я буду вынужден возвращаться к этим принципам, поскольку они очень значимы.

И тогда проходил естественный ход от корпуса схем логики к тому материалу, который должен был репрезентировать в той или иной форме мышление. Вы прекрасно понимаете, что сказать, что логика есть наука, или теория о мышлении, можно, а сделать это не так-то просто, потому что мышление нигде не лежит. И больше того, сколько мы его ни ищем, мы его нигде не обнаруживаем. И поэтому даже утверждение, что логика есть наука о мышлении с выходом на соответствующие структуры мышления, было ходом формальным, идеологическим и гипотетическим. Этим самым фактически задавалось, что теперь, сформулировав этот тезис, надо найти то мышление, которое даст материал для научного логического изучения. Это была проблема. И будем ли мы это искать в истории науки или в детском мышлении — это пока оставалось открытым.

Значит, мы здесь имеем дело фактически с идеологическими установками, а отнюдь не констатациями. Никакого фактического положения дел не было, и мышления как материала изучения тоже не было. И стяжка была отнюдь не необходима: можно было говорить, что наука логика есть наука о мышлении, а можно было говорить, что есть наука логика и есть наука о мышлении, это совершенно разные науки. Все было в наших руках: как мы определим, так оно и будет развертываться, и не было никаких предпочтений.

Но если мы делали такой ход, то мы должны были отвечать на вопрос: какое же отношение к мышлению имеют традиционные схематизмы и понятия логики — понятие умозаключения, суждения, рассуждения в какой-то мере? Хотя логика этим практически не занималась. Какое отношение имеют логико-математические, символические исчисления к тому, что мы называем мышлением?

Лекция вторая. [Мышление как объект науки логики]

Несмотря на то, что в прошлый раз я очень старался для того, чтобы передать ситуацию, репрезентировать свое отношение к ней и свое видение ее, это, по-видимому, мне либо удавалось очень плохо, либо не удавалось совсем. После прошлого занятия меня спросили: «Георгий Петрович, а чего вы вообще придаете всему этому такое значение и так напряжены? Ведь цель эта вроде бы особого смысла не имеет». И для меня это замечание было очень важным и значимым, поскольку помогло мне увидеть еще раз некоторые аспекты ситуации, которые я стараюсь как-то воспроизвести. И, может быть, такое странное замечание поможет мне сейчас более точно все представить.

С момента, которым начинался мой рассказ, прошло 30 лет. Вроде бы срок совсем маленький, и вместе с тем это был период неимоверно быстрых социокультурных изменений.

Почему я говорю «социокультурных»? Представьте себе, в конце 40-х — начале 50-х годов во всех школах страны преподается или должна преподаваться логика. И, следовательно, считается, что знание логики является обязательным не для высшего образования и специалиста, а для среднего и общего образования, для всякого человека, в частности, советского человека. Ученик в десятом классе обязательно должен прослушать (так, как это было в старой русской гимназии) курс логики и ориентироваться в этом курсе.

В 1962 году в Киеве на втором Всесоюзном симпозиуме по логике и методологии науки Валентин Фердинандович Асмус рассказывал о том, как это получилось. Оказывается, где-то в апреле или в мае 1941 года (я рассказываю то, что он рассказывал; проверить то, что записано в протоколах этого симпозиума — правда это или неправда, — нет никакой возможности) к нему приехали ночью, посадили его в машину и повезли. Привезли его к товарищу Сталину, который ему сказал: «Я вас пригласил, чтобы посоветоваться по вопросу, нужна нам формальная логика или не нужна». И дальше осветил ситуацию так: «Вот я разговариваю с нашими ответственными сотрудниками из Совета народных комиссаров, с народными комиссарами с чиновниками, и они никак логично мысли свои строить не могут, и сказать, что они хотят и как, — все это оформить не могут. И я подумал, что, наверное, это происходит потому, что их логике не обучают». Валентин Фердинандович Асмус ответил, что, да, логика — вещь необходимая, изучать ее надо, и без этого трудно вообще быть человеком, умеющим излагать свои мысли. На что Сталин сказал: «Введем логику, чтобы все учили, а пока начнем с народных комиссаров». И с мая по 22 июля Валентин Фердинандович три раза в неделю приезжал в здание Совета