Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

на глаз люди многое не решаются высказать вслух, держат, как говорится, язык за зубами; может быть, вы даже замечали, что нередки случаи, когда такие людишки вслух высказывают очень даже лестные мысли о нашей стране, о партии и товарище Сталине. Совсем другое дело, когда они берутся за перо. В письме они не лицемерят, пишут все, что на душе лежит, искренне открывают душу, высказывают все самое сокровенное. Тут тебе и обиды, и недовольство, и жалобы на окружающую действительность, и ругань в адрес того или иного партийного или советского деятеля. Все доверяют письмам, веря, что тайна переписки соблюдается. Этого психологического фактора нельзя не учитывать нам, сотрудникам "ПК". С помощью нашего политического контроля мы имеем возможность проникнуть в тайные замыслы людей, убедиться в их благонадежности или, наоборот, в их враждебности партии и социализму. Для нас, представителей советских органов госбезопасности, это важнейший источник информации. Леопольд Ионасович, ты (вот мы уже и на брудершафт выпили!), может быть, слышал, что на Западе созданы такие хитроумные аппараты — детекторы лжи, с их помощью полиция прокрадывается в души людей. Нашим людям не нужны никакие детекторы. Русский человек сам о себе все расскажет, всю душу изольет в письме, надо только уметь прочесть это письмо. Наш советский цензор обязан быть хорошим психологом, он должен читать даже между строк. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Да, я уже понимал, что негласная цензура — это отмычка, при помощи которой советские органы госбезопасности тайно прокрадываются в души людей, читают их мысли, чтобы потом их же откровенность обратить против них самих.

Граждане Советского Союза лишены той правдивой информации, которую в изобилии получают жители свободных стран Запада. Советс ких людей пичкают ложью, вот почему они рано или поздно проникаются недоверием к отечественным печатным органам, радио, телевидению. Высказывать свои сомнения, подозрения, убеждения вслух — крайне опасно, это знают даже школьники. Совсем другое дело излиться в письме к другу или подруге, на верность которых можно положиться.

Довольно скоро я убедился, что в откровениях Новицкого содержалась немалая доля истины. Он был опытным чекистом и дело свое изучил до тонкостей, о которых простым смертным никогда не догадаться.

О чем только не писали люди друг другу, какие только тайны не поверяли, не подозревая, что на читинском почтамте (как и во множестве других мест страны) существует специальная группа "подпольщиков", главной и единственной заботой которых является выуживание этих тайн и использование их против неосторожных авторов писем!

Пожалуй, больше всего повергло меня в изумление то, что сказал Новицкий в заключение своей беседы со мной.

— В нашем служебном лексиконе, — вещал он, — не должны существовать такие слова, как "цензура", "письма", "проверка". Забудьте их навсегда, для нас с вами их нет. Не цензура у нас здесь, а политический контроль, и к нам в руки попадают не письма, а документы, которые мы, опять же, не проверяем, а обрабатываем. Все, что мы читаем, просматриваем, посылаем в другие отделы на проверку, все это обработанные или обрабатываемые нами документы, которыми ведает наше учреждение…

Кстати, никогда я не слышал впоследствии, чтобы из уст наших сотрудников хоть разочек вырвалось какое-либо из этих слов: "цензура", "письма", "проверка корреспонденции"… Эти понятия просто-напросто были вычеркнуты из памяти людей, занятых соответствующими действиями. Словно их в природе не существовало! Но они были, их можно было без труда найти в любом словаре, отсюда можно сделать вывод, что их боялись, так как их употребление бросило бы черную тень на всю тайную деятельность советской цензуры. Вместо них употребляли обтекаемые, ничего никому не говорящие словечки и фразы, такие, например: "Все документы уже обработаны", "Это задержанные документы " и т. д.

Я был предупрежден Новицким: все то, что станет мне известно из писем, ни в коем случае не подлежит огласке, не может являться темой для разговоров или выступлений, даже на партийных собраниях. По-видимому, его обязанностью было также напомнить об ограничениях в отношении спиртных напитков. Ни в коем случае нельзя напиваться в общественных местах, а также строго запрещается приносить и распивать алкогольные напитки в помещении "ПК". Тут же улыбаясь добавил: "Дома, втихомолку, можно с другом раздавить бутылку… "

Под конец Новицкий вновь, на сей раз более подробно, стал расспрашивать меня о моей личной жизни. Ничего нет удивительного, что после такого инструктажа я стал осторожен и, отвечая на вопросы, призадумывался над каждым словом, прежде чем его вымолвить. Поди догадайся, куда он клонит, что ему от меня надо! Это, конечно, от его внимания не ускользнуло.

Он поглядел мне в глаза и, улыбаясь, заметил:

— Все будет хорошо, незачем волноваться.

И чтобы расположить меня к себе, завоевать мое доверие, дружеским тоном сообщил мне, что органы позаботятся о моем благополучии, что уже дано указание выделить нам другую квартиру, побольше площадью, где мы с женой будем избавлены от необходимости готовить на коммунальной кухне. Тут же я узнал еще одну приятную новость: меня повысили в должности. Отныне я уже не цензор, а переводчик, и в случае необходимости любой отдел читинского МГБ сможет воспользоваться моими услугами. Разумеется, подчеркнул Новицкий, высокое доверие органов надо будет оправдать самоотверженным трудом.

Двуликий Янус. Вот кто я отныне. Человек с двумя лицами. Не двуличный, а с двумя лицами. Улавливаете разницу? Одно лицо — для родственников, знакомых, друзей-приятелей, другое — истинное — для товарищей по работе, начальства. В кругу близких я — просто хороший парень, работающий в каком-то там горкоме, готовый помочь в беде, побеседовать, посоветовать, посочувствовать… В своем учреждении я — тайный цензор, которому поручено чрезвычайно важное для страны дело осуществления "политического контроля" писем советских граждан.

Сдержанность. Осторожность. Внимание. Замкнутость. Вот какие основные черты характера должен был я отныне воспитывать в себе прежде всего. Теперь я уже не имел права пойти с товарищами в ресторан. Правда, прямого запрета на подобные увеселительные мероприятия не существовало. Но они нам не рекомендовались, а уж если что-то в органах "не рекомендуется", то лучше считать это запретным плодом, а то ведь и до беды недалеко!

Упаси меня Бог, скажем, встать на защиту соседки, которую избивает ее пьяный муж. Никаких недоразумений с соседями по квартире! Не приведи Господь одернуть зарвавшегося хулигана в очереди. Никакого благородства в общественных местах! Я есть и меня нет!

Стоило где-то вспыхнуть скандалу — я обязан был тотчас же ретироваться. Ходить на работу мне следовало осторожно, с оглядкой, чтобы не заметил меня кто-либо из знакомых. У меня была выдуманная должность