Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

радикальные и умеренные. Этот метафизический подход неизбежно приводил их к выводу, что чем радикальнее данное средство само по себе, тем скорее приведет оно к намеченной цели.

С другой стороны, «правые» оппортунисты, столь же категорично отказываясь от любых революционных форм насилия, абсолютизировали мирные средства борьбы, утверждая, что такой путь и наиболее «практичен», и в наибольшей мере соответствует «марксистскому идеалу».

Что касается «практичности», то еще в 1909 году ее хорошо высмеял Каутский, тогда еще не распрощавшийся окончательно с марксизмом: «Нет ничего ошибочнее воззрения, что в политике дело решают интересы минуты, что отдаленные идеалы не имеют никакого практического значения, что мы в нашей выборной агитации тем лучше успеваем, чем „практичнее“, т. е. трезвеннее и мелочнее, мы ведем себя, чем больше мы говорим о налогах и пошлинах, о полицейских придирках, о больничных кассах и тому подобных вещах и чем более мы рассматриваем наши великие цели грядущего, как миновавшую юношескую любовь, о которой в глубине души охотно вспоминают, но о которой открыто предпочитают не говорить».

Эту ироническую оценку следует дополнить: марксисты никогда не фетишизировали мирный путь, как и никогда не отвергали насилия. Точно так же, как и сам мирный путь никогда не означал отказа от насилия. Разница между обоими путями отнюдь не тождественна разнице между реформой и революцией. И рубеж между марксизмом и немарксизмом лежит не здесь. Не в абсолютизации одного из путей, а в точном анализе обстановки и определении в зависимости от нее методов борьбы, действительно ведущих к конечной цели.

Ленин отмечал, что только совсем «неопытные революционеры часто думают, что легальные средства борьбы оппортунистичны… нелегальные же средства борьбы революционны. Но это неверно». Он высмеивал любые попытки усмотреть различие между оппортунистами и революционерами-марксистами лишь в том, что те «не признают вооруженного восстания, а мы признаем». «Оппортунисты ведут, — указывал Владимир Ильич, — одинаково оппортунистическую политику при использовании всех средств борьбы и на всех поприщах работы…». И в этом, а не в предпочтении мирных форм движения заключается главное и коренное отличие.

В противовес «левым» и «правым» оппортунистам Ленин считал, что ни одно средство борьбы не может быть хорошо само по себе, хорошо безусловно. И ни об одном из них нельзя сказать, что именно оно при всех условиях наиболее быстро и верно приведет к цели.

Во-первых, когда то или иное средство борьбы, совершенно правильное при определенных условиях, начинает возводиться в ранг вообще «наилучшего», оно тем самым утрачивает всякую связь с теми условиями, при которых оно являлось верным. И тогда это средство становится ошибочным.

А во-вторых, и это главное, когда данное отдельное средство, пускай даже самое «радикальное», приобретает значение безусловного принципа, оно тем самым перестает соотноситься с целью, начинает рассматриваться независимо от нее и поэтому грозит прийти — и очень часто действительно приходит — в полное противоречие с нею.

История дала немало примеров того, как одна и та же форма проявления революционной активности в различных условиях приобретала диаметрально противоположный характер.

В свое время, когда народовольцы осуществили ряд террористических актов, направленных против царя, в России не было массового пролетарского революционного движения. Со стороны вообще казалось, что эта страна, подобно многим восточным деспотиям, находится в историческом небытии. Народовольцы разорвали эту тишину.

«Они проявили, писал Ленин, величайшее самопожертвование и своим героическим террористическим методом борьбы вызвали удивление всего мира».

«…Своей непосредственной цели, пробуждения народной революции, — продолжал Владимир Ильич, — они не достигли и не могли достигнуть». Но сам факт открытого протеста и борьбы, пускай даже одиночек, в тех условиях, когда не было массы, на которую они могли бы опереться, еще имел какой-то смысл и оправдание. «Несомненно, — указывал Ленин, эти жертвы пали не напрасно, несомненно, они способствовали — прямо или косвенно — последующему революционному воспитанию русского народа».

Однако в новую эпоху, в новых условиях, когда огромные массы народа, проснувшись от вековой спячки, пришли в движение, когда на арену политической борьбы вышел пролетариат, такого рода тактика индивидуального террора стала вредной, ошибочной формой борьбы. И все-таки нашлись люди, считавшие себя революционерами, которые пошли по «задам» истории и попытались гальванизировать это «самое радикальное» средство.

В 1902 году, когда «социалисты-революционеры» начали пропаганду и приступили практически к организации индивидуального террора против царских прислужников, они выпустили несколько широковещательных прокламаций, обосновывавших данную тактику. «Как некогда в битвах народов вожди их решали бой единоборством, — говорилось в одной из них, — так и террористы в единоборстве с самодержавием завоюют России свободу».

На первый план эсеры выдвигали опять-таки «практичность» данной тактики: «…против толпы у самодержавия есть солдаты, против революционных организаций — тайная и явная полиция, но что спасет его… от отдельных личностей или небольших кружков?.. Никакая сила не поможет против неуловимости. Значит, наша задача ясна: смещать всякого властного насильника самодержавия… смертью».

«Каждая молния террора просвещает ум», «заставляет людей политически мыслить хотя бы против их воли», «будит дух борьбы и отваги», и, наконец, террор «вернее, чем месяцы словесной пропаганды, способен переменить взгляд… тысяч людей на революционеров и на смысл их деятельности».

Однако самодержавие очень быстро научилось не только защищаться, но и ловить «неуловимые личности», а именно их тайные организации стали благодатной почвой для полицейских провокаторов, а главное — даже «успешные» результаты их «единоборства» ни в коей мере не приближали Россию к свободе.

Парадокс эсеровской тактики индивидуального террора заключался в том, что она давала чистый «проигрыш» и в сиюминутных, и в более удаленных масштабах. Не только потому, что она неизбежно усиливала политическую реакцию, ужесточала репрессивную машину самодержавия. «Поединки», — писал Ленин, — поскольку они остаются поединками и не стоят ни в какой связи с массами, «непосредственно вызывают лишь скоропреходящую сенсацию, а посредственно ведут даже к апатии, к пассивному ожиданию следующего поединка».

Таким образом, тактика индивидуального террора не просвещала, а развращала сознание масс, не сплачивала их на борьбу за сознательно поставленную цель, а дезорганизовывала эту борьбу, порождая «иллюзии, неизбежно оканчивающиеся полным разочарованием».

Выступление Ленина в Таврическом дворце, июнь 1917 года

* * *

Подобно Марксу и Энгельсу, Ленин считал, что определение конкретных форм борьбы зависит прежде всего от революционного творчества самих масс. «…Марксизм, — писал он, — отличается от всех примитивных форм социализма