Читать книгу - "Женская лирика - Елена Генриховна Гуро"

Взвивались жаворонки ввысь,

Гоня ночные страхи,

Мораль – к Мадонне не стремись

И не иди в монахи.

«Как много женщин ты ласкал…»

Как много женщин ты ласкал

и скольким ты был близок, милый.

Но нёс тебя девятый вал

ко мне с неудержимой силой.

    В угаре пламенных страстей

как много ты им отдал тела.

Но матерью своих детей

Ты ни одной из них не сделал.

    Какой святой тебя хранил?

Какое совершилось чудо?

Единой капли не пролил

ты из священного сосуда.

    В последней ласке не устал

и до конца себя не отдал.

Ты знал? О, ты наверно знал,

что жду тебя все эти годы.

    Что вся твоя и вся в огне,

полна тобой, как мёдом чаша.

Пришёл, вкусил и весь во мне,

и вот дитя – моё, и наше.

    Полна рука моя теперь,

мой вечер тих и ночь покойна.

Господь, до дна меня измерь, —

я зваться матерью достойна.

«О, тяготы блаженной искушенье…»

О, тяготы блаженной искушенье,

    соблазн неодолимый зваться «мать»

    и новой жизни новое биенье

    ежевечерне в теле ощущать.

По улице идти как королева,

    гордясь своей двойной судьбой.

    И знать, что взыскано твоё слепое чрево

    и быть ему владыкой и рабой,

    и твердо знать, что меч господня гнева

    в ночи не встанет над тобой.

И быть как зверь, как дикая волчица,

    неутоляемой в своей тоске лесной,

    когда придёт пора отвоплотиться

    и стать опять отдельной и одной.

«Быть бы тебе хорошей женою…»

Быть бы тебе хорошей женою,

    матерью детям твоим.

    Но судил мне господь иное,

    и мечты эти – дым.

По суровым хожу дорогам,

    по путанным тропинкам иду.

    По пути суровом и строгом

    ненадолго в твоём саду.

Рву цветы и сочные злаки,

    молюсь имени Твоему.

    Но ворчат за стеной собаки:

    – Чужая в дому.

А как жаль оставить тебя за стеною.

    Слёзы в глазах – как дым…

    Как бы я хотела быть твоей женою

    И матерью детям твоим.

«О, сёстры милые, с тоской неутолимой…»

О, сёстры милые, с тоской неутолимой,

В вечерних трепетах и в утренних слезах,

С такой мучительной, с такой неукротимой,

С несытой жадностью в опущенных глазах,

Ни с кем не вяжут вас невидимые нити,

И дни пустынные истлеют в мёртвый прах.

С какою завистью вы, лёгкие, глядите

На мать усталую, с ребёнком на руках.

Стекает быстро жизнь, без встречи, но в разлуке.

О, бедные, ну как помочь вам жить,

И тёмным вечером в пустые ваши руки

Какое солнце положить?

Библия

Её на набережной Сены

В ларце старуха продаёт,

И запах воска и вербены

Хранит старинный переплёт.

Ещё упорней и нетленней

Листы заглавные хранят

И даты нежные рождений,

И даты трудные утрат.

Её читали долго, часто,

И чья-то лёгкая рука

Две-три строки Экклезиаста

Ногтём отметила слегка.

Склоняюсь к книге. Вечер низок.

Чуть пахнет старое клише.

И странно делается близок

Моей раздвоенной душе

И тот, кто счёл свой каждый терний,

Поверив, что господь воздаст,

И тот, кто в тихий час вечерний

Читал Экклезиаст.

Покой

Есть в русской природе усталая нежность.

Бальмонт

    Мне снятся русские кладбища

    В снегу, по-зимнему чисты,

    В венках стеклянных ветер свищет

    И гнёт усталые кресты.

Переступивших и достойных

Равняет утренняя мгла,

И так смиренно, так спокойно,

Так много грусти и стекла!

    Прилечь, притихнуть, стать, как иней.

    Как этот хрупкий, скрипкий снег,

    И белых туч на кровле синей

    Следить прозрачный лёгкий бег.

И знать, что скорби и волненья

Сквозь этот снеговой покой

Не тронут скорбного успенья

Своею цепкою рукой.

«В маленькой заклеенной загадке…»

В маленькой заклеенной загадке,

В розовом конвертике с подкладкой,

С маркой двадцатипятисантимной,

Пишут мне печально и интимно,

Что Володя думает жениться,

Но поедет летом за границу,

Чтоб со мною повидаться снова,

Что сильна, должно быть, власть былого.

    Добавляют также осторожно,

    Что жена его совсем ребёнок,

    В мужа без ума влюблённый,

    Что её сломить легко и просто можно.

Чувствую их острые намёки,

Страх и опасенья, чтобы мой далёкий

Вновь не стал бы близким и безвластным.

    Пишут мне, как женщине опасной.

Верен их расчёт и очень – очень тонок.

    Но того не знают,

Что не львица светская, – ребёнок

Проведёт с письмом всю ночь, рыдая,

И о ней, страдающей украдкой,

Не напишут никому интимно

В розовом конвертике с подкладкой,

С маркой двадцатипятисантимной.

Сердце в ватке

Положу своё сердце в ватку,

Как кладут золотые браслеты.

Пусть в суровой за счастье схватке

Не следит суеверно приметы.

На победу надежды шатки,

Неудачу пророчат ответы.

Положу своё сердце в ватку,

Как кладут золотые браслеты.

Анна Радлова

«Страдать умеет терпеливо тело…»

Страдать умеет терпеливо тело,

Телесной скорби веселится дух.

Ты подошёл, но преклонить свой слух

К речам любовным я не захотела,

И раненая радость отлетела.

Тогда в пресветлых, преблагих