Читать книгу - "Женская лирика - Елена Генриховна Гуро"

за ними побегу.

Я весёлый!

Я их маме обещал моей суровой.

Моя мама строгая; – точь-в-точь

я, как день – она как ночь!

. . . . . .

– Подойди, подойди близенечко,

мой сынок,

проваландался маленько-маленечко

мой денёк, мой денёк.

Подошёл, приласкался нежненечко

на часок, на часок.

У меня сердечко ёкнуло,

мой сынок, мой сынок.

У меня из рук плётка выпала,

он смеётся – дружок:

проленился я маленько. Да, маленько-маленечко

мой денёк.

Из сладостных

Миниатюры

Венок весенних роз

Лежит на розовом озере.

Венок прозрачных гор

За озером.

Шлейфом задели фиалки

Белоснежность жемчужную

Лилового бархата на лугу

Зелени майской.

О мой достославный рыцарь!

Надеюсь, победой иль кровью

Почтите имя дамы!

С коня вороного спрыгнул,

Склонился, пока повяжет

Нежный узор «Эдита»

Бисером или шёлком.

Следы пыльной подошвы

На конце покрывала.

Колючей шпорой ей

Разорвало платье.

Господин супруг Ваш едет,

Я вижу, реют перья под шлемом

И лают псы на сворах.

Прощайте, дама!

В час турнира сверкают ложи.

Лес копий истомлённый,

Точно лес мачт победных.

Штандарты пляшут в лазури

Пёстрой улыбкой.

Все глаза устремились вперёд

Чья-то рука в волнении

Машет платочком.

Помчались единороги в попонах большеглазых,

Опущены забрала, лязгнули копья с визгом,

С арены пылью красной закрылись ложи.

«Строгая злая Королева распускает вороньи…»

Строгая злая Королева

распускает вороньи

волосы и поёт:

Ты мне, зеркальце, скажи

Да всю правду доложи:

Кто меня здесь милее.

Нора, моя Белоснежка,

Нора, мой снежный цветик,

Мой облачный барашек.

Ох ты, снежная королева,

Облачное руно,

Нежное пёрышко,

Ты, горный эдельвейс,

Нора, моя мерцающая волна,

Нора, мой сладко мерцающий сон!

…Ах, строгая Королева, не казни меня,

Не присуждай меня к смерти!

Моё снежное облако,

Моя снежная сказка,

Эдельвейс с горы,

Много милее тебя!

Полевунчики

Полевые мои Полевунчики,

Что притихли? Или невесело?

– Нет, притихли мы весело —

Слушаем жаворонка.

Полевые Полевунчики,

Скоро ли хлебам колоситься?

– Рано захотела – еще не невестились.

Полевые Полевунчики,

что вы пальцами мой след трогаете?

– Мы следки твои бережём, бережём,

а затем, что знаем мы заветное,

знаем, когда ржи колоситься.

Полевые Полевунчики,

Что вы стали голубчиками?

– Мы не сами стали голубчиками,

а знать, тебе скоро матерью быть —

То-то тебе свет приголубился.

Сусанна Укше

На пути в Астрахань

С. А. Куккелю

Эта степь, бесконечная, голая,

Распласталась под снежным настилом.

Не отсюда ль седая Монголия

Русь кровавою плетью крестила?

Через это низовье, что замерло,

Слал Восток свои орды на Запад,

И страна окрылённого мрамора

Зазвенела под бронзовой лапой.

Не кочуют народы ныне,

И Восток заболел бессильем,

И лежит, как платок, пустыня

На бескровном лице России.

Лишь кумирня старухой доброй

Улыбнётся китайской крышей.

Медный Будда, с глазами кобры,

Там молитву монгола слышит.

Да киргиз на горбу верблюжьем

Горизонт перережет птицей,

Да пурга панихидой вьюжной

Любит здесь о былом томиться.

Караван в Баку

К. С. Курбатовой

Были улицы вербеной пьяны,

Ветер дул с пылающего Юга.

Под окном звенящим караваном

Одногорбые брели верблюды.

Разодеты пёстрыми коврами,

Мерной поступью прошли лениво,

А за ними изумрудной рамой

Стлались волны знойного залива.

Были женщины смуглы и босы,

Обожжённые дыханьем лета.

Разметались под чадрами косы,

И сияли на руках браслеты.

И в чалме, надменный и суровый,

С бородой, окрашеною хиной,

Сам хозяин, на горбу ковровом,

Грел широкую на солнце спину.

Поднималась пыль за караваном,

Колокольчики вдали звенели.

Были улицы вербеной пьяны.

И цветы лежали на панели.

«Потомок дни минувшие поймёт ли…»

Потомок дни минувшие поймёт ли?

Поймёт ли внук, что пережили мы,

Как по ночам стучали пулемёты —

Короткий крик вставал из тьмы.

И у детей сдвигались горько брови,

И всё родное делалось ничьим —

И мы не знаем, то вина иль крови

Текли по улицам ручьи.

И под мостами замерзали трупы —

Седой Невы бесшумные плоты —

И были пятна крови на уступах,

Как потемневшие цветы.

На икону Владимирской Божьей матери

Чёрный бархат в золоте, каймою,

Бледное, печальное лицо.

Я стою недвижною, немою

И не в силах разорвать кольцо.

Я не смею оторваться взглядом

От неё, что видела не раз,

От её тяжёлого наряда

И как будто говорящих глаз.

В златотканом платьице ребёнка

Нежно держит тёмная рука,

Скорбна бровь над переносьем тонким,

И такая на губах тоска.

И недаром на неё молились

Поколенья давних сотен лет,

Уповая на святую милость

И спасаясь от грозовых бед.

Кто молитвы жаркие повторит,

Что шептались миллионы раз?

То своё или чужое горе

Отразилось в очертаньи глаз?

Сотни лет с любовью и надеждой

Шёл к тебе страдающий народ.

Оттого ли в