Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

мной. Кто хочет сохнуть, как те в кустах, — оставайтесь, силой тащить не стану, сдохнете здесь! Сандра! Считай мои шаги. Вслух. До самого выхода. Тебе нужен счёт — держись за него, как за канат! Ариана! Зажги свечку. Сейчас же. Не для тварей — для себя. Свой огонь. Или брошу тут одну, слышишь меня?!

Не знаю, что именно подействовало — мой рык, прямая угроза или то, что я пустил себе кровь прямо у них на глазах. Сандра вздрогнула, часто заморгала слепыми глазами и начала считать. Ровно, упрямо, по-своему. А Ариана, сморщившись, как от острой зубной боли, свела дрожащие ладони перед грудью. До крови закусила губу. И между её побелевших пальцев неохотно, с натугой затеплился слабый язычок огня. Свечка. Та самая примитивная детская свечка, которой её, девчонку из древнего дома Сольвей, учили в пять лет. Крошечный, жалкий, но абсолютно живой огонь на фоне моря фальшивого, мёртвого золота.

И этот огонёк подействовал на меня куда сильнее ножа.

Я схватил Ариану за свободную руку и изо всех сил потянул на себя. Она пошла, тяжело спотыкаясь о корни, прикрывая свой свет второй ладонью, оглядываясь на озеро, как побитая собака на хозяина. Я подталкивал Сандру в спину — она переставляла ноги жёстко, как заведённый лунатик. Мы медленно поползли к подножию каменной стены, по которой когда-то, целую вечность назад, скатились сюда.

Каждый шаг прочь от воды давался тяжелее предыдущего. Будто к ногам привязали по тяжеленному мешку с песком. Лощина не хватала нас за лодыжки корнями, не вязала рук невидимыми путами, не ставила стен. Зачем ей эти сложности? Она просто наливала в тело сытую, ласковую, ядовитую лень, и эта лень держала в тысячу раз крепче стальных цепей.

И всё это время она не затыкаясь говорила со мной. Не вслух — изнутри, моим же разнеженным, уставшим голосом.

«Куда ты их тащишь, идиот. Там смерть. Тут жизнь. Ты думаешь, что спасаешь их? Ты их убиваешь собственными руками. Гонишь из единственного тёплого места, какое им выпало на долю. Посмотри на себя, ты же устал. Так чудовищно устал — за все эти бесконечные ночи в мёртвых песках, за всё своё паршивое сиротство. Кто тебя осудит? Никто. Просто ляг. Закрой глаза».

Я отвечал ей только шагами.

Один тяжёлый шаг — молчи, тварь.

Ещё шаг — я тебя слышу, но всё равно иду.

Спорить с дурманом бесполезно — он переспорит, у него все правильные слова, и все они бьют точно по больному. Зато переставлять мои ноги он за меня, слава богу, не мог. Я и переставлял. Шаг. Ещё один грёбаный шаг.

— Имена, — хрипел я, сплёвывая горькую слюну. — Вслух. Кто вы. Живо.

— Ариана Сольвей.

— Сандра.

— Восемьдесят шесть. Дальше. Не сметь стоять.

Мы наконец добрались до россыпи камней у самого подножия. Холодный, шершавый, безжалостный базальт под потной ладонью — первое неласковое, негладкое, что я тронул за весь этот проклятый год. Острый осколок больно впился в кожу. И от этой честной, простой боли в голове стало ещё чуть светлее. Наваждение отступило на полшага назад.

Я задрал голову. Стена уходила далеко вверх, теряясь в золотой дымке. Крутая, осыпающаяся, вся в трещинах. Лезть по ней с этим разъевшимся, размякшим телом будет настоящая пытка. Но это была дорога наружу. Единственная.

— Лезем, — выдохнул я. — Сандра первая. Я прямо под тобой, страхую ноги. Ариана за мной. Вниз не смотреть. Поле не слушать. Только камень под руками и ваши имена. Пошли.

Я с трудом подсадил слепую на первый выступающий камень. Подтянулся сам, цепляясь скользкими пальцами за ненадёжные выступы. Старый камень крошился под отвыкшими руками, с шорохом сыпался в траву.

Тело слушалось омерзительно скверно. За год сытой лёжки мои мышцы стали рыхлым, бесполезным тестом — мягким, ленивым, полностью лишённым той злой стальной пружины, что раньше таскала меня через мёртвые пески. Я хватался за выступ, рывком тянул вверх свой новый вес, и руки тряслись от усилия, которое год назад далось бы мне совершенно даром.

Ариана сорвалась с первого же гладкого камня. Я едва успел выхватить её за шиворот куртки, с силой втащить обратно на уступ, разодрав ей локоть до крови о базальт. Огонёк в её ладони чудом не погас — только испуганно метнулся в сторону. Сандра лезла вслепую, очень медленно, ощупывая каждый уступ рукой, и считала вслух:

— Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Её упрямый, монотонный счёт держал нас на этой стене крепче любой верёвки. Он задавал ритм сердцу.

Золотой свет понемногу оставался далеко внизу. Воздух тут, на высоте, становился суше, резче и холоднее, и в нём впервые за год потянуло чем-то настоящим. Сухой каменной пылью. Голым, стылым камнем. Далёкой, привычной горечью мёртвой изнанки.

Я поймал себя на том, что почти поверил в наш успех. Что мы вот так, просто стиснув зубы и стирая руки в кровь, выберемся. Что сытая лощина посмотрит нам вслед, пожмёт плечами и отпустит.

Глупая, наивная надежда. За всё в этом мире надо платить, а за год сладкой воды расценка двойная. Лощина копила свой урожай веками, расчётливо и предельно терпеливо. Она не собиралась за просто так отдавать три откормленных, сочных тела какому-то приютскому щенку с тупым ножом. Она целый год вкладывалась в нас. И теперь имела полное право собрать посеянное.

И тогда золотое поле под нами заговорило в голос.

Не шелестом ветра, не шёпотом тварей, не перекличкой эха в скалах. Это был абсолютно чистый, тёплый, живой человеческий голос. Он ударил снизу, из глубин светящихся колосьев, прямо мне в спину, как кувалдой.

Сандра застыла на стене. Вцепилась в камень так, что мгновенно побелели костяшки.

— Сандра, — позвал голос из золотого поля. Ласково, мягко, чуть насмешливо и до крика знакомо. — Сандрочка. Ты куда собралась лезть на ночь глядя, мелкая? Слезай давай. Мне тебе столько всего рассказать надо.

Она очень медленно повернула ко мне белое, ставшее абсолютно мёртвым лицо.

— Это Михель, — прошептала она одними побелевшими губами. Слепые глаза раскрылись в невыразимом ужасе. — Это голос моего брата. Но он умер. Марк. Он умер у меня на руках.

Интерлюдия. Третья ночь

Шесть граф держал толстый прошнурованный журнал старшего смотрителя Веллера: от дыхания и пульса до хода глаз, испарины и примечаний. Седьмой графы — для того невозможного сбоя, что творился с лоденской партией третью ночь подряд, — устав Дома Сна не знал.

Шла третья ночь. По всем неписаным и писаным законам — последняя.

К холодному утру третьего дня всё здесь всегда кончалось —