Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

кормилась здесь поколениями — тихо, сыто, спокойно, век за веком выпивая досуха всех, кого заносило в эту золотую яму, как в бездонный кувшин. Оттого и земля тут была такая чёрная, жирная, как смоль. Оттого и трава пёрла такая сочная, что сок брызгал. Мы ходили по идеальному, вековому кладбищу.

А страшнее древних безымянных костей оказался один. Тот, кто застрял на полпути. Намертво завяз между живым куском мяса и мёртвым хворостом.

Он лежал на самом краю вытоптанной прогалины. Ещё в нашей узнаваемой серой куртке Дома Сна. Ещё с читаемым, хоть и заляпанным грязью номерком на запавшей впалой груди. Семнадцатый. Серая, шелушащаяся кожа до звона обтянула череп, рёбра торчали под истончившейся тканью, как железные обручи на пустой, рассохшейся бочке. И при всём этом ужасе он ещё дышал. Медленно, с сухим, царапающим, мучительным свистом тянул сладкий воздух лощины — один крошечный вдох на десяток глухих ударов сердца. Он не спал красиво и безмятежно, как те розовые, откормленные поросята у воды. Он досыхал. Заживо. Мучительно. И на его потрескавшихся, кровоточащих губах намертво держалась та же самая проклятая, блаженная улыбка сытого идиота.

Я тяжело опустился рядом с ним на колени.

— Эй. Семнадцатый.

Тронул его за плечо. Под моей ладонью страшно хрустнуло, как сухой ломающийся хворост в холщовом мешке. Я тряхнул сильнее — голова мотнулась на тонкой шее, веки даже не дрогнули. Я наотмашь хлопнул его по щеке, раз, другой, грубо разлепил пальцами сухое, слипшееся веко. Под ним закатился белок, мутный, жёлтый, совершенно без зрачка. Я зачерпнул бы горстью воды, влил бы в этот ссохшийся, как чёрная дыра, рот — да до озера было слишком далеко бежать, а нести нечем, ни одной тары у нас не осталось.

— Ну давай. Поднимайся. Слышишь меня? — Я сунул руки под его лёгкое, невесомое, как солома, тело и потянул вверх. — Я тебя дотащу, обещаю. Только встань, помоги мне, сделай один грёбаный шаг…

Голова запрокинулась назад с отвратительным хрустом. Рёбра под моей ладонью мелко качнулись — и не выдохнули, просто пропустили вдох. Свист оборвался, как лопнувшая струна. Я держал на руках сухую, никому не нужную куклу и кристально ясно понимал, что держу её зря. С дровами не нужно разговаривать.

Я положил его обратно в чёрную траву. Аккуратно. Зачем — сам не знаю, наверное, просто от дурацкой привычки.

Поздно. Его поздно было будить, наверное, ещё в прошлом году. Я не разбужу никого из них, даже если буду орать им в уши. Я могу только запомнить этот проклятый номер, пока он ещё читается сквозь ржавчину.

— Семнадцатый, — сказал я вслух, громко, чтобы слово засело в голове, как заноза. И поднялся с колен.

Вот тогда я увидел всю эту дорогу разом. Целиком. От начала до самого конца.

Вот ты розовый, откормленный и абсолютно счастливый лежишь у озера, пуская слюни. Вот ты тощаешь в золотой глубине колосьев. Вот ты — как этот Семнадцатый, ещё тянешь сладкий воздух, но уже никогда не встанешь на ноги. А вот ты — бурый, рассыпающийся свёрток костей под корнями, отличное, качественное удобрение для нового золотого урожая. Четыре короткие остановки одного единственного пути. И мы трое только что сошли с первой.

Никакого чуда тут не было. Никакой милосердной благодати для усталых сирот. Сперва тебя терпеливо откармливают, как скот на убой. Греют, поят сладким пойлом, лечат старые раны, баюкают сказками. А когда ты окончательно размяк, расслабился и бросил оружие — тебя начинают по капле, по году за раз высасывать досуха. Жнут. Как ту самую чёртову светящуюся пшеницу над моей головой.

Рай оказался идеальным полем под урожай. А мы были просто зерном.

Меня резко, до спазмов замутило. Не от еды — гниющей травы в брюхе хватало с избытком, — от ледяной, бьющей по глазам ясности. Розовые, лоснящиеся тела у воды и сухие оскалы в глубине каньона — это одна прямая, ровная дорога. Высохшие уже прошли её до конца. Свежие только встали в очередь за билетами.

И мы с девочками прямо сейчас торчали где-то ровно посередине этой скотобойни.

Я развернулся и бросился назад к озеру, ломая стебли. Ноги несли меня плавно, сыто, тяжело, и эта кошачья мягкость, эта мерзкая грация собственного откормленного тела бесила меня до скрежета зубов. Я хотел вернуть свои тощие, вечно битые ноги, которые умели только одно — быстро бегать от проблем.

— Сандра! — крикнул я, с размаху вылетая на берег из зарослей. — Ариана! Ко мне. Живо, обе!

Они медленно обернулись на голос. И я наконец посмотрел на них как следует. Внимательно. Трезво. Впервые с тех пор, как нас затянуло в это сонное золото.

И похолодел так, что дыхание спёрло.

Ариана. Когда мы свалились в эту лощину с обрыва, это была костлявая, перемазанная грязью и кровью девчонка с острыми, запавшими щеками. Сейчас передо мной стояла взрослая девушка. Лицо налилось, округлилось, полностью потеряло прежнюю детскую угловатость. Она вытянулась — её макушка теперь была вровень с моим виском, а раньше едва доставала до плеча. Светлые волосы отросли и падали ниже лопаток густой волной. Серая куртка, что раньше болталась на ней мешком, теперь туго обтягивала плечи и грудь, грозя разойтись по швам.

Это совершенно точно не было лицо двенадцатилетки.

Я медленно перевёл взгляд на Сандру. То же самое дерьмо. Слепое, всегда настороженное лицо заострилось, проступили резкие скулы, появилась жёсткая, непреклонная линия женской челюсти. Руки, лежащие на древке старого копья, стали длиннее, кисти — шире и сильнее. Девчонка, которую я тащил на своей спине через гнездо скорпионов, просто выросла из своей одежды. Рукава задрались, обнажив худые, жилистые запястья.

Я опустил глаза на собственные руки.

Мои запястья торчали из коротких рукавов на два пальца дальше, чем я привык видеть. Костяшки покрылись грубой, дублёной коркой. Плечи раздались вширь, грудь стала глубже, дышалось иначе. Я медленно провёл дрожащей ладонью по лицу — под пальцами на губе и подбородке сильно царапнул жёсткий, колючий пушок. Щетина. Которой у меня сроду, мать её, не было.

Я ощупывал себя с ужасом, как совершенно чужого человека. Голос, когда я рявкнул на девочек из кустов, прозвучал ниже, глуше, грубее — будто за это время он сломался и устоялся сам по себе, без моего малейшего ведома. Тело выросло, налилось чужим мясом и чужой силой — и ни разу меня не окликнуло. Я оказался в нём временным квартирантом, которого хозяева просто забыли разбудить во время перестройки дома.

Нам было по двенадцать.