Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

репутации Деррида связан именно с этим фактом. Другой аспект заключается в том, что он был ниспровергателем авторитетов и писал в манере, которая, мягко говоря, допускает множество толкований. По этой причине объяснение идей Деррида требует соблюдения истинности — если бы он сам согласился принять такой термин — его собственного принципа: ничто не существует вне контекста. Можно сказать, что в его случае контекст — это всё.

Деррида родился в Алжире в семье евреев-сефардов. Антисемитская политика правительства Виши лишила его места в местном лицее, обязав его и других еврейских детей посещать отдельную школу. Вместо этого он на целый год посвятил себя футболу и даже мечтал стать профессиональным игроком. Этот пробел в образовании, возможно, повлиял на то, что с первой попытки он не смог сдать вступительный экзамен в Высшую нормальную школу. Со второй попытки ему это удалось. Диссертация, которую он там защитил, была посвящена Гуссерлю. Позже он говорил, что Гуссерль и Хайдеггер оказали наибольшее влияние на его мышление и что без них он не смог бы заговорить.

Проработав несколько лет школьным учителем, Деррида получил место в Сорбонне, где трудился ассистентом Поля Рикёра, а в 1964 году ему предложили должность в Высшей нормальной школе, которую он занимал в течение двадцати лет. Вскоре после этого, в 1967 году, его репутация укрепилась благодаря выходу трёх книг, принёсших ему имя: «О грамматологии», «Письмо и различие» и «Голос и феномен». К концу жизни он опубликовал более сорока книг, а в последние десятилетия проводил много времени в Соединенных Штатах. Он стал чрезвычайно спорной фигурой, вызывавшей ожесточённую полемику, примером чему может служить скандал в Кембриджском университете в 1992 году, разгоревшийся вокруг вопроса о присуждении ему почётной докторской степени. Многие ведущие философы-аналитики считали его мошенником или в лучшем случае тем, чьё «новое платье короля» казалось видимым лишь при менее взыскательном освещении со стороны кафедр литературы.

Исходя из собственных принципов Деррида, изложить его взгляды со всей определённостью должно быть невозможно. Но на свой страх и риск совершить это невозможное мы всё же предпримем такую попытку.

Деконструктивизм Деррида строится на утверждении, что не существует такой вещи, как «предмет исследования», тема или суть дискурса — некой единичности, на которой фокусируется понимание. Полагать, будто в дискурсе есть нечто, что можно уловить, значит оставаться в плену «метафизики присутствия». Нет ни предмета, ни «истины», существуют лишь перспективы и их отсрочка (последняя представляет собой постоянное ускользание значения от любых попыток его зафиксировать, ускользание текста или высказывания от стремления намертво привязать его к определённому смыслу). Пытаясь понять, мы сталкиваемся лишь с разрывами и отклонениями; попытка понимания лишь обнажает непонимание.

Основной способ мышления западной философии, по словам Деррида, является «логоцентрическим», поскольку он наделяет язык привилегией служить выражением реальности и тем самым выступать посредником между сознанием и реальностью. От Хайдеггера он наследует неприятие «метафизики присутствия», которая ставит внешние проявления выше условий, делающих эти проявления возможными. Этот способ мышления движется путём постулирования бинарных оппозиций — положительного и отрицательного, добра и зла, простого и сложного — и вновь отдаёт предпочтение одной из сторон разделения. В результате философия упускает из виду очень многое, не в последнюю очередь тот факт, что мнимые бинарности в любом случае не являются подлинными противоположностями, а сами представляют собой часть иерархии подчинения. Деконструкция стремится учесть все аспекты с целью «смещения» системы, образованной этими установками.

Ключевая идея «О грамматологии» заключается в том, что постоянное откладывание значения создаёт зазор между тем, что создатель знаков хочет передать с их помощью, и тем, что знакам действительно удаётся передать. Он вводит неологизм différance (с буквой «a» вместо второй «e» в обычном слове) для обозначения этого зазора (сам Деррида говорит, что это не концепт и даже не слово). При устном произнесении это слово само по себе служит иллюстрацией тезиса: во французском языке его произношение неотличимо от обычного термина différence, что наглядно показывает различие в обозначении на письме и в устной речи. Оно также указывает на то, где можно обнаружить альтернативные и подавленные прочтения — на полях текста, в примечаниях, в пространстве между намерением и результатом, в том, что осталось невысказанным или фактически исключено из данной речи или текста.

По мере того как развивались идеи Деррида и росли в числе и частоте отклики на них — как критические, так и апроприирующие, — менялись и сами эти идеи. На критику неясности своих трудов он отвечал тем, что утверждал и защищал её как намеренную и необходимую; в одном из поздних интервью газете Le Monde в августе 2004 года он сказал, что его подход воплощает «бескомпромиссный, даже неподкупный этос письма и мышления... без каких-либо уступок даже самой философии, не позволяющий общественному мнению, масс-медиа или фантому пугающей читательской аудитории запугать нас или принудить к упрощению либо подавлению. Отсюда строгий вкус к утончённости, парадоксу и апории».

Исследователи творчества Деррида приписывают ему в последние десятилетия жизни сдвиг интереса в сторону политики и этики. Он писал о библейских текстах, Кьеркегоре и Левинасе и, подобно многим своим современникам, обращал внимание на литературную критику, архитектуру, психоанализ, дебаты о феминизме и гомосексуальности и — неизбежно, поскольку это величайшая культурная и художественная форма двадцатого века, — на кинематограф.

Несмотря на отказ самого Деррида связывать себя какой-либо центральной установкой и его заявления о том, что он лишь осуществляет процесс, который в свете вечного откладывания значений является единственным путём, открытым для мысли, в его трудах можно проследить весьма определённые влияния, и их выявление говорит нам о многом. Хайдеггер писал о «деструктивном восстановлении», которое открывает тексты для иных и обычно подавляемых возможностей интерпретации. Описание Клодом Леви-Строссом бразильского племени намбиквара — особенно его вождя, который увидел в перспективе обучения письму шанс укрепить свою власть над соплеменниками, — дало немало уроков касательно устной речи и письма, а также тех искажений структуры власти, к которым может привести определённый способ их присвоения.

Но самой интересной может быть отсылка к Морису Бланшо (1907–2003), который в своём эссе «Литература и право на смерть» (1948) писал о глубокой странности авторского опыта и о том, что «литература начинается в тот момент, когда литература становится вопросом». Бланшо цитирует из «Кризиса стиха» Малларме: «Я говорю: цветок! и вот, вне забвения, куда мой голос отсылает любые очертания, поскольку оно представляет собой нечто иное, нежели чашечки, музыкально восходит сама нежная идея — та, которой нет ни в одном букете», и рассуждает о