Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

более, чем это требовалось в гимназии. Никто не говорил, что он читал и перечитывал, например, Гоголя или Льва Толстого, тогда как Тургенева, начав читать с 12–13 лет («Записки охотника», возможно, даже раньше), он не переставал читать и перечитывать все последующие годы. Это совершенно необычное, настойчивое чтение Тургенева имело ли какое-нибудь влияние на духовную формацию Владимира Ульянова? Да или нет? Ни один его биограф этого вопроса не поставил. Все, ни минуты не останавливаясь, прошли мимо него. Вопрос же крайне интересен. Попытка проанализировать его может дать понимание очень многого – подтвердить отсутствие интереса у Владимира к общественным вопросам, расхождение с ним на этой почве брата Александра и особо тяжелые переживания, испытанные Владимиром после смерти Александра.

Максим Горький на предложенный ему однажды нами вопрос: как мог бы он объяснить, что Ленин питал такой большой интерес к Тургеневу, дал следующий ответ. Ленин был типичным русским интеллигентом, и такими же типичными русскими интеллигентами были и главные, наиболее видные персонажи Тургенева. Отсюда у него к ним сочувственное любопытство, как к «экземплярам одной и той же культурной природы». С другой стороны, Ленин обладал совершенно «нерусской чертой» – изумительной силою воли, и этим натура его глубоко отличалась от безвольной психической организации большинства типов Тургенева и резко от них отталкивалась. Подобного притяжения и одновременно отталкивания, симпатии и антипатии Ленин не ощущал совсем или не с такою силою, читая других писателей, и это объясняет, по мнению Горького, особый интерес Ленина к Тургеневу. Объяснение интересное, но обоснованно ли оно? Во-первых, не все видные фигуры Тургенева без воли. Базаров и Инсаров – люди с волей. Во-вторых, если допустить, что Горький прав, его рассуждение можно отнести к Ленину, а не к юноше Владимиру Ульянову. Иначе нужно предположить, что особый интерес, который Владимир Ульянов проявлял к персонажам Тургенева, вызывался каким-то смутным, но острейшим предчувствием, что с некоторыми «экземплярами этой культурной породы» потом, когда он станет Лениным, ему придется вести беспощадную политическую борьбу.

Оставив объяснение Горького, подойдем к вопросу с другой стороны. Тургенев, подводя итог своей литературной деятельности за 21 год, т. е. с 1855 года (когда был написан роман «Рудин», затем «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым») по 1876 год (создание «Нови»), писал, что он стремился – «насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в подлежащие типы и то, что Шекспир называет the body and pressure of time (самый образ и давление времени), и ту быстро изменявшуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений».

Свою галерею типов этот замечательный писатель представил с редкой проницательностью, добросовестностью и объективностью. Он не виноват, что некоторые «образцы» людей, считавших себя призванными играть большую общественную роль и переустроить Россию, им показаны – одни фигурами симпатичными, но жалкими, другие – трагически беспомощными, третьи – не заслуживающими ни симпатии, ни малейшего уважения. Тургенев их не выдумал. Он нашел их в русской жизни и на них указал. Никакого «пасквиля» на общественное движение, на революцию он, конечно, не писал, но столь же несомненно, что он не мог вызвать к ней и энтузиазма. Тургеневу по складу его убеждений, характеру художественного таланта было чуждо служение «нас возвышающему обману», тем более – роль «буревестника» или трубача революции. В этом смысле он не был engagé[53]. Отношение радикальной, революционной интеллигенции к Тургеневу было сложным и двойственным: он притягивал к себе, но и отшатывал. Она чувствовала у Тургенева симпатию к ней и ее идеям, однако видела, что люди, которых он описывает, эту симпатию способны заглушить и уничтожить. После смерти Тургенева в издании «Народной воли»[54] (25 сен. 1883 г.) была помещена статья, превосходно резюмирующая отношение Тургенева к революционной интеллигенции и ее отношение к нему. Статья осталась неизвестной не только широкой публике, но даже иным историкам русской литературы, авторам монографий о Тургеневе. Ее полезно здесь воспроизвести, она поможет выяснить, в каком направлении Тургенев влиял на Владимира Ульянова.

Владимир Ульянов – гимназист старших классов

«Мы можем громко сказать, кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин по рождению, аристократ по воспитанию и характеру, “постепеновец” по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознательно для самого себя своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже служил русской революции. Не за красоту слога, не за поэтические и живые описания картин природы, наконец, не за правдивые и неподражаемо талантливые изображения характеров вообще – так страстно любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что Тургенев был честным провозвестником идеалов целого ряда молодых поколений, певцом их беспримерного, чисто русского, идеализма, изобразителем их внутренних мук и душевной борьбы, – то страшных сомнений, то беззаветной готовности на жертву. Образы Рудина, Инсарова, Елены, Базарова, Нежданова и Маркелова – не только живые и выхваченные из жизни образы, но, как ни странным покажется это с первого взгляда, – это типы, которым подражала молодежь и которые сами создавали жизнь. Борцов за освобождение родного народа еще не было на Руси, когда Тургенев нарисовал своего Инсарова. По базаровскому типу воспиталось целое поколение так называемых нигилистов, бывших в свое время необходимой стадией в развитии русской революции. Без преувеличения можно сказать, что многие герои Тургенева имеют историческое значение[55]. Глубокое чувство сердечной боли, проникающее “Новь” и замаскированное местами тонкой иронией, не уменьшает нашей любви к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония не ирония нововременского или катковского лагеря[56], а сердца, любившего и болевшего за молодежь. Да к тому же не с подобной же ли иронией относимся теперь сами мы к движению семидесятых годов, в котором, несмотря на его несомненную искренность, страстность и героическую самоотверженность, действительно было много наивного. Господами Стасюлевичами, Я. Полонскими и Кº, якобы друзьями покойного, опубликованы как письменные, так и устные мнения И.С. Тургенева о русской революции, в которую он будто бы не верил и которой не служил. Но мы и не утверждаем, что он верил. Нет, он сомневался в ее близости и осуществимости путем геройских схваток с правительством: быть может, он даже не желал ее и был искренним постепеновцем – это для нас безразлично. Для нас важно, что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, что он любил революционную молодежь, признавал ее “святой” и самоотверженной…» Катков с нами согласен. Согласно и правительство, разославшее 17 сентября всем петербургским редакциям циркуляры следующего содержания: «Не сообщать решительно ничего о полицейских распоряжениях, предпринимаемых по случаю погребения И.С. Тургенева, ограничиваясь сообщением лишь тех сведений по этому предмету, которые будут опубликованы в официальных изданиях».

Итак, авторы из «Народной воли» с величайшей симпатией говорят о Тургеневе как