Читать книгу - "Личины сексуальности - Палья Камилла"

несколько дней»29. Внезапная смерть четы Линтонов-старших всегда вызывала мой восхищенный смех. Они умирают с такой скоростью, что мы буквально слышим стук падающих на пол тел. Так стучат тела моряков Кольриджа, падающих на палубу. Предполагается, что мы отметим, как поглощенная только собой избалованная Кэтрин бездумно оставляет руины за своей спиной, как бегущая от Акциума Клеопатра. Но эти две смерти показывают также обреченность любовной связи Хитклифа и Кэтрин, распространяющей хтонические испарения, заражающей и опустошающей социальный мир. Одна из наиболее откровенных нападок «Грозового перевала» на Вордсворта. Природа-как-раз-рушитель Эмили Бронте жестоко воздает Линтонам за благородство, радушие и человечность. Автор, как снайпер, засел на невидимых высотах и играючи косит оттуда ряды своих персонажей. Артемида Хекаэрге, «меткий стрелок, посылающий свои стрелы издалека».

От самой незаметной жестокости к самой вопиющей: страшный сон Локвуда о призраке Кэтрин. Странно, но его редко анализируют. И все же с психологической точки зрения этот эпизод — центр романа, восходящий непосредственно к первоначальному замыслу Бронте. Порывшись в заплесневелых книгах Грозового перевала, Локвуд собирается отойти ко сну. Ему докучает скрип еловой ветки о стекло:

«Все равно, я должен положить этому конец», — пробурчал я и, выдавив кулаком стекло, высунул руку, чтобы схватить нахальную ветвь; вместо нее мои пальцы сжались на пальчиках маленькой, холодной как лед руки! Неистовый ужас кошмара нахлынул на меня; я пытался вытащить руку обратно, но пальчики вцепились в нее, и полный горчайшей печали голос рыдал: «Впустите меня... впустите!» — «Кто вы?» — спросил я, а сам между тем все силился освободиться». «Кэтрин Линтон, — трепетало в ответ (почему мне подумалось именно „Линтон“? Я двадцать раз прочитал „Эрншо“ на каждое „Линтон"!). — Я пришла домой: я заблудилась в зарослях вереска!» Я слушал, смутно различая глядевшее в окошко детское личико. Страх сделал меня жестоким: и, убедившись в бесполезности попыток отшвырнуть незнакомку, я притянул кисть ее руки к пробоине в окне и тер ее о край разбитого стекла, пока не потекла кровь, заливая простыни; но гостья все стонала: «Впустите меня!» — и держалась все так же цепко, а я сходил с ума от страха. «Как мне вас впустить? — сказал я наконец. — Отпустите вы меня, если хотите, чтобы я вас впустил!» Пальцы разжались, я выдернул свои в пробоину и, быстро загородив ее стопкой книг, зажал уши, чтобы не слышать жалобного голоса просительницы. Я держал их зажатыми, верно, с четверть часа, и все же, как только я отнял ладони от ушей, послышался тот же плачущий зов! «Прочь! — закричал я. — Я вас не впущу, хотя бы вы тут просили двадцать лет!» — «Двадцать лет прошло, — стонал голос, — двадцать лет! Двадцать лет я скитаюсь, бездомная!»30

Кисть руки, которую трут о край разбитого стекла, — один из самых страшных образов в истории литературы, поскольку он подразумевает истязание ребенка. Единомышленница Кольриджа и Байрона, Эмили Бронте разделывается с Вордсвортом. Вовлекая случайного свидетеля Локвуда в кровавое языческое представление, она тем самым показывает врожденность садизма. Сквозь маску хороших манер и общественных устоев прорывается первобытный инстинкт самосохранения человека, намеревающегося уснуть. Человек, в обычных обстоятельствах пожимающий или целующий ручку дамы, пытается ее отрезать. Путешественник Локвуд совершает путешествие Вордсворта назад, к природе, и обнаруживает, что попал в свое собственное демоническое сердце тьмы, место обитания не сострадания, а варварства. Сцене присуща замечательная логика сновидения. Рука призрака, например, представлена еловой веткой, поскольку дикую Кэтрин вновь поглотила природа. Саморазрушитель-ница при жизни, по смерти она стала говорящим деревом из леса самоубийц Данте. Следовательно, Локвуд трет ее запястье о разбитое стекло, потому что он пилит ветку.

Почему появляющаяся в этом эпизоде в образе девочки Кэтрин называет приобретенную ею только в замужестве фамилию Линтон? Марк Кинкид-Уикс предполагает, что «Кэти и Хитклиф фиксированы на выдуманном ими в детстве способе существования»31. Я уже говорила, что кровосмешение — регрессия сквозь историю назад, к природе. Кинопленка времени перематывается от конца к началу. Призрак эмоционально неразвитой Кэтрин принимает допубертатную форму и застывает в окне, на символической границе между детством и зрелостью. «Глядевшее в окно детское личико»: Локвуд видит Кэтрин бесконечно проживающей последний в своей жизни миг окончательного союза с Хитклифом, когда они заглядывали в окно Линтонов на роскошной Мызе Скворцов. Следовательно, старшая Кэтрин, умершая родами, узурпирует личность своего ребенка, как вампир Морелла в рассказе Э. По.

Почему призрак хочет войти? Проницательная Эмили Бронте предчувствует непонимание своих викторианских читателей, склонных переносить на этот эпизод пафос Блейка и Диккенса. Призрак должен быть одетой в лохмотья сироткой, умоляющей пустить ее в дом. Но садистские страсти «Грозового перевала» подрывают этот самодовольный гуманизм. Локвуд понимает стремление призрака гораздо лучше, чем современные читатели. Позже он говорит Хитклифу: «Если бы маленькая чертовка влезла в окно, она, верно, задушила бы меня»32. Архаический религиозный ритуал успокаивает скитающиеся души мертвых. Почитание предков — на деле стремление умилостивить их, «отгородиться» от них. Призрак хочет войти, чтобы напиться живой крови. Призрак Кэтрин вцепляется в руку Локвуда, чтобы снова жить за его счет. Драчливая Кэтрин Эрншо в возрасте, принятом призраком, никогда не была беззащитным и несчастным ребенком. Отсюда следует, что призрак завладел ложной личиной, как вампир Джеральдина из поэмы Кольриджа, притворяющаяся больной, чтобы ее безусловно впустили в замок Кристабель. Союз с природой вновь оборачивается изнасилованием и дефлорацией. И вместе с Локвудом здесь насилуют и лишают невинности нас. Все утверждения Вордсворта Бронте пересматривает, обнаруживая в них демонический секс и жестокость. Все это правда, даже если призрак был сном, а не сверхъестественным посещением, ведь Кэтрин вторглась в разум Локвуда, материализовавшись в жизни его сновидений при помощи силы воли, напоминающей о Лигейе. Локвуд отгородился от нее стопкой книг, воздвиг барьер рационализма. Но как в «Грозовом перевале», так и в короткой жизни Эмили Бронте демоническое предсказание сбылось.

Как мы видели, в романтизме мужское начало всегда умаляется или ослабляется, но в «Грозовом перевале» причины применения этого принципа новые и совершенно поразительные. На первый взгляд, отличие Хитклифа от Эдгара — это, говоря попросту, отличие настоящего мужика от сосунка. Но Хитклиф, подобный природной стихии уже своим рельефным именем', странно бесплоден. Его брак с сестрой Эдгара не приносит плодовитое потомство. Напротив, слабая кровь Линтонов побеждает его кровь, и рождается полная противоположность отцу: «бледный, хрупкий, изнеженный мальчик», «капризный и болезненный», больше похожий на девочку. Хитклиф презрительно бросает своему сыну: «Ты сын своей матери, весь в нее! Где же в