Читать книгу - "Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий"

Ладенко: А что такое онтология? Категории относятся к онтологии или нет?

Категории есть у Канта. Относятся ли они к онтологии? Конечно, нет. А вообще, типичной онтологией категорий является современная отечественная философия. Здесь учение о категориях — чисто онтологическое.

У Аристотеля категории [относятся к онтологии], но у него категории понимаются не в том смысле, какой мы сейчас в них вкладываем. Вообще-то говоря, у Аристотеля в его «Категориях» категории не являются просто онтологическими, но в «Метафизике» — основной его работе — они именно так и выступают.

Онтологией заниматься надо, но не столь древней, которая уж очень проста, а современной, связанной с понятием уровней и типов объекта, то есть нужно брать Мейнонга, Гуссерля, Н. Гартмана.

Я хочу особенно подчеркнуть одну вещь. Логические исследования по необходимости были обобщенными. То есть они выделяли какие-то структуры, какие-то особенности в знаниях, которые относились к широкому, даже всеобщему кругу проблем, а онтология, в противоположность этому, носила всегда более частичный характер, и в связи с этим внутри онтологии появилось два направления: собственно онтологическое и методологическое.

Здесь я перехожу к следующему пункту и кратко попытаюсь осветить положение собственно методологии.

4. Специально об этом я много не думал, но мне дело представляется следующим образом. Формальная логика была по-своему очень хорошей и точной наукой, но, к сожалению, ее нельзя было прикладывать к решению конкретных проблем методологии. Теория познания тоже была очень хорошей наукой, но с ней нечего было делать, потому что она опять-таки не давала ответа на конкретные вопросы, волновавшие науку. Онтология тоже не давала такого ответа. И поэтому наряду с ними появилась и через всю историю философии проходит линия собственно методологии — как попытки разъяснить какие-то частные особенности, особенности тех или иных понятий, тех или иных знаний, тех или иных теорий.

Эта методология очень тесно сливалась с историей каждой из наук. Она выступала в виде методологии математики, методологии физики, и даже более узко — как методология «Начал» Евклида. То есть развитие методологии шло в русле истории частных наук. И поэтому, говоря о методологии науки, мне представляется, что мы должны разделять, с одной стороны, группу собственно логических дисциплин, которая, в свою очередь, распадается на онтологические, теоретико-познавательные и формально-логические направления, и, с другой стороны, методологию в узком, собственном смысле, которая была связана с историей науки и говорила о тех или иных частных понятиях.

Например, комментарии Мордухай-Болтовского к «Началам» Евклида были типичной методологией[421]. Такая работа проходит через всю историю науки, и уже современники Евклида начинают комментировать его «Начала». В этом плане, скажем, работы Больцано по дифференциальному и интегральному исчислениям, работы Сади Карно являются методологическими. Но они всегда говорят о каких-то частных, отдельных вещах.

Это обстоятельство определяет развитие всех логико-методологических дисциплин. Мы имеем достаточно обобщенные и, казалось бы, легко переносимые из одной области в другую понятия логики в широком смысле. Но они не работают, то есть их можно переносить, но ни к чему. С другой стороны, есть очень остроумные работы, объясняющие историю тех или иных понятий. Но они всегда носят исключительно узкий характер и не могут быть перенесены на другие области. Ведь даже если бы мы выяснили, как развивались три или четыре основных понятия механики, то все равно бы возник вопрос: что из всей этой работы можно извлечь, какой общий вывод можно сделать? Предположим, что эти три понятия развивались так-то и так-то. Ну и что из этого?

Для того чтобы произвести логическое объяснение, нужно перейти от узко методологических исследований к логическим. По-моему, работы Филиппа Франка есть смесь логики и методологии, смесь, которая достаточно отчетливо свидетельствует, что она, по сути дела, неудачна.

В этом смысле типичным примером являются работы Кассирера. Прочтешь его толстую книжку и подумаешь: что ты вынес из нее, кроме кучи смешных примеров из истории науки и остроумных замечаний? С недоумением заключаешь, что есть понятие функции и есть понятие субстанции. Причем потом оказывается, что в эти понятия, по сути дела, ничего не вкладывается, то есть итог методологических обобщений сводится к пустым местам. Почему? Потому что у Кассирера нет, по существу, предмета, заданного отношением между объектом и знанием, нет, по существу, анализа процесса познания. А поэтому и его, казалось бы, теоретико-познавательное обобщение носит, по сути дела, онтологический характер, то есть есть субстанция и есть функция как особые виды содержания[422]. Ну и что? А как они познаются?

И у Файхингера то же самое… На вопрос «какие есть операции?» говорится: обратные. И, по существу дела, толстая книга сводится к куче примеров и выводу — человечество пользуется фикциями[423].

К сожалению, нужно признать, что многие наши работы как раз и являются онтологическими в плохом смысле слова. Ярким примером может служить книга Б. Грушина[424]. Там есть вроде что-то про приемы…

Я хочу заострить внимание на том обстоятельстве, что мы, говоря, что нашим специфическим предметом является анализ процессов познания, часто — из-за неразработанности методов — уходим от нашего предмета и впадаем в онтологизм. Поэтому стоит вопрос о структуре нашего собственного анализа. Но к этому я вернусь позднее.

Заканчивая вопрос о противопоставлении группы логических и методологических дисциплин, я хочу сказать следующее. Мы пришли к довольно единодушному мнению, что история неопозитивизма во многом может быть объяснена именно тем, о чем я говорил выше. Во всяком случае, мы пытались объяснить широкое распространение неопозитивизма в 30-е годы тем, что в условиях огромной разобщенности методологических исследований, огромном разнообразии подходов и фрагментарности неопозитивизм выступил с программой создания единой логики науки, ибо только такая логика дает основания для обобщения и переноса[425]. Но в этой связи я хотел бы сделать «прыжок» и рассказать о другом.

Внешне дело выступает так, что эмпирические методологические работы фиксируют какие-то факты, ставят вопросы и проблемы, но чтобы описать эти факты научно, то есть с установкой на перенос на другой материал, надо от эмпирической методологии перейти к логике, то есть от понятий, описывающих данную научную теорию, перейти к описанию структуры понятий тех или иных уровней, тех или иных слоев, этапов развития мышления.

Таким образом, ставится задача проделать какой-то ход от эмпирического материала к широким обобщениям, где частности исчезают и начинается новое движение. После того как эта абстрактная теория построена, мы начинаем применять эти абстрактные понятия для объяснения тех или иных частных понятий, истории их эволюции, то есть мы возвращаемся к эмпирической истории, но уже на основе аппарата логики.