Читать книгу - "Великий переход. Американо-советские отношения и конец Холодной войны - Raymond L. Garthoff"

Закон о полномочиях в области обороны (на 1985 финансовый год), принятый в октябре 1984 года, помимо положения о публикации отчета GAC, предусматривал еще один президентский отчет, который был представлен 1 февраля 1985 года. Следующий закон о полномочиях в области обороны, принятый в ноябре, предписывал ежегодные доклады от президента о соблюдении советских обязательств началось в декабре 1985 года, так что впоследствии эта практика была институционализирована. (Все эти президентские доклады до 1991 года продолжали носить предвзятое название... доклады о "советском несоблюдении"). В докладе от февраля 1985 года были повторены семь обвинений 1984 года и добавлены еще шесть, хотя многие из них, по общему признанию, были "двусмысленными", "предполагающими" возможные намерения нарушить, или информация была "недостаточной для оценки соблюдения". Но общее воздействие, как и предполагалось, заключалось в том, чтобы вызвать сомнения в советской благонадежности.

Не последнюю роль в пагубном влиянии этих отчетов о невыполнении обязательств сыграло превращение серьезного вопроса в политизированное упражнение в полемике на тему "холодной войны". Например, одним из вопросов, поднятых в 1985 году и в последующие годы, было предполагаемое нарушение Советским Союзом Договора об ограниченном запрещении ядерных испытаний 1963 года. В результате некоторых советских подземных ядерных испытаний в течение многих лет в атмосферу выбрасывались радиоактивные вещества, которые были обнаружены за границей советского воздушного пространства. Хотя технически это было нарушением договора 1963 года, при его согласовании было четко признано, что некоторые непреднамеренные выбросы вполне могут иметь место. Никто не спорит, что Советский Союз никогда не проводил испытаний в атмосфере, что было бы прямым и преднамеренным нарушением, за более чем двадцать лет действия договора. Более того, в то время как Соединенные Штаты (с помощью воздушных датчиков, значительно усовершенствованных с 1963 года) обнаружили радиоактивные вещества за пределами советских воздушных границ, советские воздушные датчики могли этого не делать, поэтому советские отрицания во многих случаях могли быть подлинными, даже если американские обвинения также были таковыми. Наконец, Соединенные Штаты также непреднамеренно выбрасывали радиоактивные вещества в атмосферу, которые в некоторых случаях были обнаружены за границами воздушного пространства США; более того, они были первой страной, сделавшей это (в 1964 году). Таким образом, если Советский Союз технически нарушил договор о ядерных испытаниях, то и Соединенные Штаты тоже. Однако ни одно из этих соображений даже не упоминалось в докладах президента о несоблюдении договора Советским Союзом.

Одним из печальных последствий "топорной работы" администрации в отношении советского несоблюдения стало то, что несколько сознательных советских нарушений смешались с двусмысленными и надуманными обвинениями в нарушении, а попытки разобраться с ними были сведены на нет девальвацией процесса оценки соблюдения, переговоров по прояснению вопросов и поощрения отказа от любых действий, несовместимых с соглашениями.

Наиболее явным случаем нарушения был Красноярский радар, большой радар с фазированной антенной решеткой, обнаруженный в процессе строительства под Красноярском в центральной Сибири на снимках американского разведывательного спутника в июле 1983 года. Красноярский радар, хотя и не являлся радаром ПРО, был радаром раннего предупреждения, на который распространялось дополнительное ограничение Договора по ПРО, ограничивающее размещение таких радаров местами на периферии национальной территории и ориентированными наружу. Очевидно, заполняя пробел в советском покрытии раннего предупреждения на северо-востоке, его расположение далеко вглубь Сибири не соответствовало требованиям Договора по ПРО. Советский ответ, однако, состоял в утверждении, что радар предназначен для космического слежения, разрешенного договором в любом месте. Хотя советская позиция и не была убедительной, ее также нельзя было убедительно опровергнуть. Более того, некоторые в американской администрации утверждали, что радар был частью "схемы" подготовки к возможному выходу СССР из Договора по ПРО, и даже что это был радар ПРО. С очередными отчетами о невыполнении советских обязательств этот последний аргумент был усилен с прозрачной целью подготовить почву для возможного отказа Америки от Договора по ПРО. Советское решение разместить радар раннего предупреждения под Красноярском было принято скорее из соображений стоимости, чем для подготовки к выходу из Договора по ПРО, но это было преднамеренное нарушение.

Вопрос о соблюдении требований вызывал понятные опасения в ситуации, когда безопасность зависела от соглашений о контроле над вооружениями между недоверчивыми и недостижимыми противниками даже в скромной степени. Тем не менее, проблемы возникли в 1960-х и 1970-х годах и были адекватно решены. Было несколько явных нарушений с обеих сторон, и большее количество случаев двусмысленности и использования двусмысленностей и лазеек, что подпитывало обеспокоенность с обеих сторон. Однако в администрации Рейгана обеспокоенность усилилась из-за сочетания негативного отношения к контролю над вооружениями и к существующим ограничениям в области контроля над вооружениями (особенно к Договору по ПРО после 1983 года) и конфронтационной позиции по отношению к Советскому Союзу. Эта конфронтационная позиция и обвинения в нарушениях были взаимными со стороны советского руководства в первой половине 1980-х годов.

Осенью 1984 года, отчасти в ответ на советскую инициативу начать переговоры о запрете космического оружия, администрация выдвинула идею "зонтичных переговоров", чтобы охватить гибкую комбинацию ограничений на различные стратегические наступательные и оборонительные вооружения. Советская реакция, к удивлению многих в Вашингтоне, была благоприятной, хотя и осторожной. Новый подход обеспечил новый способ не только возобновить переговоры по стратегическим вооружениям и INF без необходимости отступления одной из сторон по вопросам, которые завели в тупик INF и START в 1981-1983 годах, но и путь к решению проблем SDI и ASAT. На встрече в начале января между госсекретарем Джорджем Шульцем и министром иностранных дел Андреем Громыко было достигнуто соглашение о возобновлении переговоров в марте 1985 года. Тем не менее, переговоры по ядерным и космическим вооружениям, как они официально назывались, с самого начала упирались в проблему стратегической обороны и космических вооружений: Советский Союз настаивал на сохранении Договора по ПРО и упорно добивался запрета на все оружие в космосе, а Соединенные Штаты категорически выступали против всего, что могло бы ограничить SDI. Тупик был подтвержден на встрече на высшем уровне между Рейганом и Горбачевым в Женеве в ноябре 1985 года.

Возобновление переговоров по вооружениям в 1985 году также активизировало усилия тех, кто выступал против сохранения существующих соглашений и достижения новых. Наиболее серьезным примером стало утверждение администрацией Рейгана нового "широкого толкования" Договора по ПРО, которое позволило бы расширить свободу действий для SDI без принятия на себя внутренней борьбы и международного бремени, связанного с отменой договора. Несмотря на прямое положение текста договора, статьи V(l), о том, что "каждая сторона обязуется не разрабатывать, не испытывать и не развертывать системы или