Читать книгу - "«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян"

радости и пожелал всяких утешений не только ему, но даже и деткам его, не спросив, были ли они у него, или нет» (V, 120). По сути, Чичиков получает благословение от отца-прорехи, отца, утратившего отцовский образ, и этим благословением завершается поиск и покупка мертвых душ.

Грандиозная афера Чичикова проходит через две символические точки. Путь свой он начинает у отца химер, а завершает его у отца-прорехи. Благословение первого символизирует миражность всей затеи, благословение второго – истинную ее пустоту.

Эта пустота обнаруживается и с помощью сопоставления «Мертвых душ» с «Одиссеей»[73]. Ключевой мотив в обоих произведениях – мотив странствия и твердый приоритет конечной цели у героев. Улисс в «Одиссее» повторяет, что «желудок – это собака, которая лает не реже, чем сердце» (Зойя, 112), то есть ни чувствам, ни физическому благоденствию потакать нельзя, так как надо продолжать путь к заветной Итаке. В этом смысле Чичиков схож с Улиссом – он также неуклонно следует к своей цели. Но, в отличие от химер Чичикова, Итака существует реально. Улисс горит желанием вернуться в отечество (patria); про Итаку он говорит не «моя земля», а «земля отцов»; то есть Улисс устремлен даже не туда, где его ждет уже немолодая Пенелопа, но – к patria. «Это слово означает: где вечно обитают отцы и где можно вечно быть отцами. Вся “Одиссея” проникнута этим предупреждением и этими кличами: горе тому, кто забудет о своем отечестве!» (Зойя, 119). Чичиков же ищет не землю отцов, а пытается соткать мираж из того, чего уже не существует. Он – миражный Одиссей, без Пенелопы и без Телемаха.

Чичиков появляется из ниоткуда, как чертик из табакерки, – читателю ничего не ведомо о его прошлом, об истоках его характера и его замыслов.

Сыновья линия проявляется только в VIII главе – при встрече с губернаторской дочкой. Фантазии Чичикова о губернаторской дочке – такой же мираж, как и мертвые души. Но в этом мираже влюбленный и вдруг словно помолодевший Чичиков готов просить у губернатора руки и сердца его дочери, то есть фактически выступает в роли сына.

Как сын Чичиков раскрывается окончательно в последней, XI главе. Нарочито подчеркивается, что для своего отца он словно бы чужой: «…он родился просто, как говорит пословица: ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца» (V, 216). Отправляя сына на учебу в городское училище, отец дает ему лишь полтину да прощальное напутствие, не имеющее ничего общего с нравственными установлениями, а, наоборот, прямо противоположное им: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам. … Не угощай и не потчевай никого, а веди себя лучше так, чтобы тебя угощали, а больше всего береги и копи копейку: эта вещь надежнее всего на свете. Товарищ или приятель тебя надует и в беде первый тебя выдаст, а копейка не выдаст, в какой бы беде ты ни был. Всё сделаешь и всё прошибешь на свете копейкой» (V, 217–218). После смерти отца выяснилось, что всё отцово наследство – «четыре заношенные безвозвратно фуфайки, два старых сюртука, подбитых мерлушками, и незначительная сумма денег. Отец, как видно, был сведущ только в совете копить копейку, а сам накопил ее немного» (V, 219).

Чичиков оказался добросовестным наследником: полушку сберег и даже преумножил: «в тот же год уже сделал к ней приращения, показав оборотливость почти необыкновенную: слепил из воску снегиря, выкрасил его и продал очень выгодно. Потом в продолжение некоторого времени пустился на другие спекуляции, именно вот какие: накупивши на рынке съестного, садился в классе возле тех, которые были побогаче, и как только замечал, что товарища начинало тошнить, – признак подступающего голода, – он высовывал ему из-под скамьи будто невзначай угол пряника или булки и, раззадоривши его, брал деньги, соображаяся с аппетитом. Два месяца он провозился у себя на квартире без отдыха около мыши, которую засадил в маленькую деревянную клеточку, и добился наконец до того, что мышь становилась на задние лапки, ложилась и вставала по приказу, и продал потом ее тоже очень выгодно» (V, 218).

Был у Чичикова и духовный отец – его учитель, преподавший ему еще один урок – лицемерия и лжи. Павлуша хорошо усвоил этот урок: он «вдруг постигнул дух начальника и в чем должно состоять поведение. Не шевельнул он ни глазом, ни бровью во все время класса, как ни щипали его сзади; как только раздавался звонок, он бросался опрометью и подавал учителю прежде всех треух (учитель ходил в треухе); подавши треух, он выходил первый из класса и старался ему попасться раза три на дороге, беспрестанно снимая шапку. Дело имело совершенный успех. Во все время пребывания в училище был он на отличном счету и при выпуске получил полное удостоение во всех науках, аттестат и книгу с золотыми буквами за примерное прилежание и благонадежное поведение» (V, 219).

Так, будучи восприимчивым сыном, Чичиков воспринял лжеотцовские уроки, в которых нет ни измерения будущего, ни отцовского образа в его истинном понимании. Место отцовского образа заняли фантазии о легкой и приятной жизни: «…ему мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всякими достатками; экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды – вот что беспрерывно носилось в голове его. Чтобы наконец потом, со временем, вкусить непременно все это, вот для чего береглась копейка, скупо отказываемая до времени и себе и другому» (V, 220).

Лжеотцы породили лжесына. Рубежной для героя стала история с повытчиком и его дочерью: «Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар, с дочерью обращался, как с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку…» (V, 222) – ровно до того момента, как не получил желаемого места, а понявшему всё повытчику только и осталось невольно констатировать, что не сына – лжесына он приютил: «Надул, надул, чертов сын!» (V, 223).

Неудивительно, что, служа на таможне, Чичиков связался с контрабандистами. Поворот от состояния сына к состоянию отца случился с ним после его краха на таможенной службе. Оставшись без места, Чичиков осознает это как промотанное им наследство для еще не рожденных детей (что особенно примечательно, так как ему отец оставил наследство нищенское): «И что я теперь? Куда я гожусь? какими глазами я стану смотреть теперь в глаза всякому почтенному отцу семейства? Как не чувствовать мне угрызения совести, зная, что даром бременю землю, и что скажут потом мои дети? Вот, скажут, отец, скотина, не оставил нам никакого состояния!» (V, 231). А