Читать книгу - "«Вы и убили-с…» Философия криминального сюжета в русской классической литературе - Гаянэ Степанян"

самоубийство. Трудно представить, каким образом, сделавши одну рану, он имел силу сделать и другую: он совершенно отрезал себе голову, перерезавши всё, кроме позвонков»[89].

Затрагивал Михаил в своих письмах и правовые вопросы нравственного и психологического характера: «Кроме ревизии на моих руках уголовные дела, которые, как тебе известно, из уголовной практики уездных судов идут на утверждение к губернатору. Не так важно рассмотрение самого решения, как следствия, на коем решение основывается, ибо очень часто следы преступления остаются неоткрытыми или преступник ненайденным оттого, что следователь не умел или не хотел этого. Верная оценка таких следствий чрезвычайно важна, ибо охарактеризует способности и нравственный характер лиц, губернатору подчиненных»[90].

Письма Михаила указывают и на биографическую подоплеку пьесы «Свои люди – сочтемся», и на то, что юридическая и криминальная тема в творчестве Островского прорастает не только из его недолгой службы в московских судах, но и из заинтересованных семейных обсуждений. Криминальная фабула у Островского не головная, не для того, чтобы развлечь зрителя острым сюжетом, но взята из собственного опыта и опыта близких ему людей.

«Играть же запретить…»

Комедию «Свои люди – сочтемся» Островский начал писать в 1846 году и работал над ней до первой половины 1849-го, читая каждую написанную сцену друзьям и советуясь с ними. Сцены многократно переписывались и переделывались. План и заглавие менялись: «Несостоятельный должник», «Банкрут», «Свои люди – сочтемся». В 1847 году газета «Московский городской листок» опубликовала отрывок под названием «Несостоятельный должник».

В 1849-м Островский направил свое произведение в драматическую цензуру, и цензор Гедеонов отозвался о ней так: «Все действующие лица: купец, его дочь, стряпчий, приказчик и сваха – отъявленные мерзавцы. Разговоры грязны; вся пьеса обида для русского купечества»[91]. 23 ноября 1849 года комедию в итоге запретили, но зато всю зиму 1849/50 года в различных кругах московского общества ее почти ежедневно читали П. М. Садовский, М. С. Щепкин[92] и сам автор. Островский послал рукопись и в Петербург, и столичные любители литературы также приняли комедию очень доброжелательно.

Из симбирского письма брата Михаила от 10 сентября 1849 года известно, что о пьесе высоко отозвался И. А. Гончаров: «Ты интересовался узнать, что говорил Гончаров о твоей комедии, правда, он и мне говорил более в общих выражениях, но между тем указывал на знание русского языка и сердца русского человека и на искусное введение в комедию драматического элемента»[93].

3 декабря 1849 года Островский публично читал «Свои люди – сочтемся» у М. П. Погодина, профессора русской истории, издателя и редактора славянофильского журнала «Москвитянин». Приехал Гоголь, и вот что вспоминает о нем Н. В. Берг: «…невидимо и неслышно ни для кого, подкрался коридором Гоголь и стал в дверях, прислонившись правым плечом к притолоке, и так оставался во все время чтения. … Мне вздумалось подойти к Гоголю и спросить его мнение о пиесе. Он сказал, что “при несомненном и большом таланте автора проглядывает неопытность, юность в технике дела. Необходимо, чтобы такой-то акт (он его назвал цифрой) был покороче, а такой-то подлиннее. Всё это он узна́ет впоследствии, может быть, очень скоро узнает, но пока не имеет об этом ни малейшего понятия. Пишет, как талант-самородок, сплеча, не оглядываясь и руководствуясь только вдохновением. А это не годится и невозможно. Техника – другое вдохновение; вдохновение тогда, когда нет вдохновения!.. Но талант, решительный талант!”»[94]

Сам же устроитель чтений, Погодин, записал в дневнике: «Комедия “Банкрот” удивительная»[95]. Он стал убеждать Островского издать пьесу в «Москвитянине». Островский, не без уговоров, согласился, и в 1850 году, после незначительных цензурных правок, комедия появилась на страницах мартовского номера. Почти одновременно пьеса вышла отдельным изданием в типографии Московского университета.

В демократических кругах комедию приняли одобрительно. Островским заинтересовался Некрасов. А. Ф. Писемский назвал «Банкрота» «купеческими “Мертвыми душами”», а В. Ф. Одоевский писал приятелю: «Я считаю на Руси три комедии: “Недоросль”, “Горе от ума”, “Ревизор”; на “Банкруте” я поставил нумер четвертый»[96]. А. В. Дружинин отмечал: «Ни один из русских писателей, самых знаменитейших, не начинал своего поприща так, как Островский его начал. В Англии, Германии, Франции драматическое произведение с половиной достоинств новой комедии дало бы ее автору повсеместную европейскую славу. Равнять ее с посредственностями, которой пробавлялись театры всей Европы, не было возможности, говоря о ней, невольно приходилось вспоминать труды Шеридана, Мольера, Аристофана»[97].

В марте 1850 года Островский снова ходатайствовал о постановке пьесы на сцене – и снова безуспешно. Дело усугубилось тем, что влиятельные купцы донесли на Островского в Петербург, об этом узнал император Николай I и поручил разобраться с жалобой «Комитету для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» – высшему постоянному цензурному органу, созданному в 1848 году. Комитет предъявил автору ряд претензий: дескать, он, изобразив морально низких героев, не противопоставил им добродетельных персонажей, достойных подражания, дескать, и концовка какая-то не такая – надо было показать, что злодеяние находит возмездие уже здесь, на земле, а не доживает свой век в шелках да благополучии. Неприятное для Островского заключение комитет представил царю, а тот постановил: «Совершенно справедливо, напрасно печатано, играть же запретить…», автора «иметь под присмотром»[98].

За Островским началась полицейская слежка, его признали неблагонадежным, и в начале 1851 года Александру Николаевичу пришлось оставить службу в Коммерческом суде. С этого времени Островский занялся исключительно театральной и писательской деятельностью.

Многие провинциальные театры пытались добиться разрешения на постановку «Своих людей». Особенно оказалась в этом отношении замечательна история Иркутского театра. В 1857 году руководитель театра воспользовался отъездом губернатора, и пьесу поставили, а когда губернатор вернулся, пьесу поспешно из репертуара убрали, но губернатор послал в Петербург прошение разрешить ее к постановке. Прошению было отказано.

В 1858 году, уже после смерти Николая I, когда Островский готовил к изданию свое первое собрание сочинений, он вновь обратился в цензуру за разрешением публикации «Своих людей». По ее требованию Островскому пришлось вписать в финал сцену, где квартальный является к Подхалюзину и сообщает, что должен доставить его к следственному приставу по делу о сокрытии несостоятельного купца Большова. Так порок оказывался наказан «еще на земле». Островский был очень недоволен этой редакцией, но зато в 1859 году пьеса появилась в первом томе его сочинений. В этом виде она и публиковалась вплоть до 1885 года.

9 декабря 1860 года благодаря хлопотам друзей Островского драматическая цензура допустила пьесу к постановке в новой, «добродетельной» редакции. Премьера состоялась в Петербурге в Александринском театре 16 января 1861 года. В том же году, 31 января, пьесу представил публике и московский Малый театр.

Отец Самсон Силыч Большов

Ты не должен был стариться, пока ума не нажил.

Шекспир, «Король Лир»

Мир купечества в