Читать книгу - "Вызов триумфатору - Алекс Хай"

Высокопоставленное лицо. Кто? Государь? Исключено. Великий князь? Возможно, но он бы прислал адъютанта, а не служителя Зимнего дворца. Кто-то из министров? Или — ещё кто-то, о ком мы не подозревали?

Мы двинулись за церемониймейстером вверх по Иорданской лестнице, но на площадке второго этажа он свернул не направо, к парадным залам, а налево. И дальше к неприметной двери, которую я бы не заметил и прошёл мимо.

В прошлой моей жизни её здесь не было.

Дверь эта была врезана в стену и размещалась вровень, без ручки снаружи — только датчик для электронного ключа, скрытый под декоративной розеткой. Церемониймейстер коснулся её ключ-картой, и дверь отошла внутрь.

За ней начинался другой мир.

Парадная часть Зимнего — это витрина. Позолота, мрамор, фрески, гербы и масштаб. Но за потайной дверью начиналась рабочая часть дворца — та, куда не водили экскурсий и где не принимали послов.

Коридор сузился, потолки не изобиловали лепниной. Позолота уступила место тёплому дереву и штофным обоям — тёмно-зелёным, с неброским рисунком. Паркет — простой, без мозаик, но ухоженный. Бра на стенах уже медные, а не золотые. Здесь даже пахло иначе: не церемониальным ладаном, а кофе, бумагой, старым деревом.

Это была бывшая жилая часть дворца — когда-то здесь размещались покои императорской фамилии. Теперь, когда семья государя постоянно жила в Аничковом дворце, эти комнаты использовались Двором для работы: канцелярии, кабинеты, приёмные для «непубличных» аудиенций. Старинные интерьеры позапрошлого века сохранились, но обрели другую функцию. Это был не дом — это был штаб. Мозг империи, скрытый за парадным фасадом.

На стенах видели ряды портретов министров, канцлеров и других видных деятелей. Строгие лица, ордена, мундиры.

Мы с отцом шли молча.

Наконец, церемониймейстер остановился у массивной дубовой двери с бронзовой ручкой и гербом Министерства Императорского двора. Постучал — негромко, определённым ритмом.

— Прошу, — раздалось из-за двери.

Церемониймейстер открыл, шагнул в сторону и жестом пригласил нас войти. Сам же он остался в коридоре. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком.

Кабинет был большой, но не казался парадным. Книжные шкафы до потолка, заставленные не декоративными томами, а папками с документами, справочниками и сводами законов. Два стола: один — приёмный, с креслами для гостей, другой — рабочий, заваленный бумагами и папками. На стене — портрет государя, карта империи с пометками цветными булавками и расписание — огромное, на четверть стены, исписанное мелким почерком. В тени в углу притаился здоровенный сейф.

За приёмным столом, в кресле с высокой спинкой, сидел человек, которого я узнал мгновенно. И — судя по тому, как чуть изменилось лицо отца, — Василий тоже.

Граф Николай Трофимович Баранов. Министр Императорского двора и один из самых влиятельных людей в империи.

Это был мужчина лет пятидесяти пяти, среднего роста, сухощавый, с аккуратной седеющей бородкой и проницательными карими глазами. Лицо — умное, подвижное, изрезанное морщинами вокруг глаз.

Он был происходил из знаменитой династии профессиональных придворных: его дед был обер-гофмейстером, прадед — управляющим дворцовой канцелярией. Барановы служили при Дворе, как Фаберже делали ювелирные изделия, — поколениями. Только их вотчиной были не камни и золото, а решения, указы и протоколы.

Василий был знаком с Барановым — ещё до начала всей этой истории, до скандала, до суда. Именно Баранов в своё время подписал размещение заказа на артефакты для флигель-адъютантов государя. Того самого заказа, который потом обернулся катастрофой: бракованные артефакты, обвинения в адрес Фаберже, скандал, отстранение отца. Заказ, из-за которого всё началось.

Баранов не был виноват — он подписывал размещение, а не исполнение. Но подпись стояла его — и это, вероятно, причиняло ему определённые неудобства. Особенно когда выяснилось, что виновен не Фаберже, а Пилин. Министр, чья подпись стоит на заказе, обернувшемся скандалом, — не лучшая визитная карточка.

И всё же поста он не лишился, пронесло.

— Василий Фридрихович, — Баранов поднялся нам навстречу. — Александр Васильевич. Благодарю, что задержались. Прошу, присаживайтесь.

На столике перед креслами уже дымился чай в фарфоровом сервизе. Баранов явно был человеком, который ценил время и не тратил его на церемонии, если можно обойтись без них.

— Прежде всего, — он сел и посмотрел на отца, — позвольте от всей души поздравить вас с орденом, Василий Фридрихович. Анна первой степени — награда, которую заслуживают единицы. Государь лично принял это решение, и, поверьте моему опыту, в этом решении не было ни грамма политической конъюнктуры. Только признание заслуг вашей семьи.

— Благодарю, ваше сиятельство, — отец слегка склонил голову. — Для нашей семьи это высочайшая честь.

Баранов кивнул — и я заметил в его глазах нечто, чего не ожидал. Облегчение? Нет — скорее удовлетворение. Как у человека, который видит, что ошибка, которую он невольно допустил, наконец была исправлена. И Баранов, чья подпись когда-то стояла на злополучном заказе, мог, наконец, вздохнуть спокойно.

— Боюсь, господа, я пригласил вас не только для поздравлений, — продолжил он, отпив чай. — Я уполномочен говорить от имени государя. И то, что я скажу, — не просьба. Это — задание, которое Его императорское величество считает важным для империи.

Голос Баранова изменился. Из вежливо-поздравительного стал деловым — жёстким, точным, как гравировальный штихель.

— Анна первой степени — не просто награда, — продолжал Баранов. — Это признание. И аванс. Государь видит в вашей семье больше, чем ювелиров. Он видит инструмент государственной политики.

Баранов встал и подошёл к карте на стене. Провёл пальцем от Петербурга до Пекина — через всю Сибирь, через Маньчжурию, через тысячи километров.

— Через три недели — торжественный приём императора Поднебесной. «Жемчужина мудрости» будет вручена на этом мероприятии. И государь желает, чтобы вы присутствовали. Не как гости, не как зрители — как мастера, изготовившие этот шедевр. Чтобы император Поднебесной увидел создателей дара. Чтобы мог задать вопросы, выразить восхищение, познакомиться. Лично.

Я мгновенно оценил масштаб ситуации. Присутствовать на государственном приёме — не просто почесть. Это — введение в высший круг. Тот самый круг, в котором решения принимаются между переменой блюд, между тостами и комплиментами. Круг, куда не попадают по деньгам или по заслугам. И только по приглашению монарха.

— Дипломатия через искусство — самая изящная форма политического взаимодействия, — продолжил Баранов, вернувшись к столу. — Государь часто повторяет: оружие пугает, деньги развращают, а искусство — восхищает. Восхищённый человек — не враг. Россия обладает сильнейшей армией, нефтью, огромной территорией. Но государь хочет, чтобы нас узнавали не только по грохоту орудий. Он