Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

строго по пропускам, где за каждой группой ходила тихая охрана; второй раз – на открытой выставке, куда по улицам шла очередь длиною в километр. Было жаркое лето, и очередь двигалась с такой же скоростью, с какой выходила с другого конца, как переваренная, – порциями человек по двадцать.

Все картины Дрезденской галереи я знал по репродукциям, но при встрече с подлинниками я шел в каком-то дрожащем мареве. Я перебегал от группы к группе, проталкивался, потный и несчастный, и не мог поверить, что меня сейчас выпрут и все кончится. И ком стоял в горле от гордости за художника. Ни хрена, думал я, человек может. Были и разочарования. Но ни одна, ни одна репродукция даже близко не передавала впечатления от картин. Может, когда-нибудь будет, пока – нет. В репродукциях было все. Кроме пустяка. Таинственной гармонии.

Были и смешные вещи. Девушка с письмом у окна, Вермейера, оказалась серебряной, почти серой, а репродукции были веселого желтоватого цвета, и, значит, пропадала вся суть картины, которая, конечно, была не в том, что давняя натурщица читает письмо.

Но вернемся к зимнему коридору на кинофабрике.

Поостыв от изумления, я стоял в этом коридоре у каждой картины сколько хотел, и никто меня не гнал, и вдруг стал испытывать чувство, близкое к холодному отвращению. Либо я разлюбил живопись, занимаясь стряпней кинозаявок, надеясь, что они кому-то глянутся и мне за них дадут есть и пить, либо весь великий авторитет великих художников – липа.

Передо мной молодой Рембрандт с Саскией на коленях, от которого я когда-то отходил в полуобмороке, а теперь стою и думаю: «И все? Да нет, неплохо сделано, мастеровито. Но какая-то тошнота, будто резинового ластика нажевался и надо промыть рот».

И только когда внесли самый большой ящик и, ободрав доски, открыли «Сикстинскую», до меня дошло – не могут ее внести из метели, за это убивать надо. Так что же это за монстры, которые выглядят хуже, чем честные репродукции?

И я ушел.

Я спросил режиссера. Для его фильма привезли эти картины. Он в буфете покупал пирожное и чай. Я спросил с надеждой:

– Вряд ли это «Дрезденка», а?

– Ну что вы, – сказал он, – это очень хорошие копии.

Уважаемый сир, за очень хорошую копию рубля судят.

Я понимаю, сир, у рубля и у картины разные задачи, но гнусность фальшивых денег легко доказуема – она кража. А как доказать гнусность кражи таинственной гармонии в какой-нибудь копии, когда эту гармонию и в подлиннике мало кто видит?

Если репродукция от картины отличается, как меню от обеда, то отличие копии от картины страшнее. По меню я воображаю обед. Я остаюсь голодный, но я воображаю обед, какой хочу, и у меня текут слюни. А копия – это страшно. Она отличается от картины, как Одиллия от Одетты. Я влюбился в Одетту, а мне подсунули Одиллию, ведьму. Копия – это подмена. Адское дело.

– Ох, ох уж эти мне эстеты-гуманисты, – говорят. – О чем речь? Мало вам, что в картине все как живое, мало? Зажирели, вот что я вам скажу. Знаем вас, формалистов проклятых, модернистов недорезанных, вам подай картины, которые можно вверх ногами смотреть!

А между тем художники знают, что перевернутая вверх ногами картина, к сожалению и чаще всего, выглядит лучше – выявляет цветовую дисгармонию неперевернутой.

– Это у перевернутой цвет другой? Ну тогда вы вообще – того, – и крутит пальцем у виска.

Ох!..

Чтобы разобраться во всех этих делах, надо запомнить только одно. Художники делятся не по школам, течениям, периодам, мастерству и даже не по таланту, – это все, страшно сказать, не главное.

Художники делятся на два сорта, которые отличаются только одним признаком. Одни изображают свой мир, а другие хотят насобачиться изображать чужой.

Спорят – выражает художник свое время или, может быть, нет, не выражает. Это все ерунда, сир. Всякий художник выражает свое время, даже неискренний.

Есть еще один крайне неудачный термин – «самовыражение». Термин скрежещущий, искусствоведческого происхождения, бесплодный, и в него надо вдумываться.

Наплюнем. Художники отличаются только одним – одни изображают свой мир, другие пытаются – чужой.

Все остальное – отсюда.

Кто изображает свой мир, может на холсте устроить непонятный вихрь красок, а может по фотографии изобразить голое небо и трубу на горизонте или избу, и будет видно – это его мир.

Все остальное – только трюки и страх, что не купят.

Я раньше думал, что Моцарт от Сальери отличался тем, что Моцарт гений, а Сальери – имитатор на математических костылях. Теперь я знаю, что это лишь сложные последствия простой и щемительной разницы. Моцарт изображал свой мир, а Сальери хотел насобачиться изображать чужой. Потому что Моцарт – бесстрашный человек, а Сальери – трус.

Каждый, кто изображает свой мир, – новатор, ломает ли он старые способы изображать или нет, сознательно ли он их ломает или по инстинкту – это все равно.

Поэтому в искусстве новатор – это новатор навсегда. Все остальные изучают спрос.

Я, зритель, – вахлак без знания терминов. И зачем мне свою голову подменять чужой?

Я хочу прийти в мир художника и побыть в нем. Хорошо мне в нем – я останусь, нехорошо, колюче, непривычно – уйду, но есть шанс, что вернусь. А если мира нет вовсе, то висит предмет на стене, и искусствоведы обстреливают эту картину терминами, рикошетом в меня, и все мимо.

И Моцарту и Сальери платили. Но Сальери продался, а Моцарт – нет.

Художник не может изображать чужой мир. Или свой, или никакой. Но если мир есть – есть надежда и на отклик.

5

– Мы подъезжаем к нашему учебному центру, – сказал Леонид Владимирович.

И женщина-парторг кивнула.

На ней было, если не ошибаюсь, платье светло-вишневого цвета. Она была молчаливая или просто не торопилась с оценками. Когда я сползал еще по ступенькам вагона, Андрей Иваныч представил меня тольяттинцам – это тот самый знаменитый Панфилов, из чего я понял, что меня тут абсолютно никто не знает. Галстук мой бодро отдувало куда-то в сторону степным ветром, а женщина в вишневом платье вежливо улыбнулась. Ну, товарищи!

После этого я старался на нее не глазеть. У нас, на Буцефаловке, конечно, все женщины были красавицы, но даже на их фоне она действительно была хороша.

Теперь она кивнула и куда-то пропала. А мы уже идем под какими-то сводами и вызываем некоторое любопытство. Или это я пропал? Дорогой дядя! Если бы не мать моего ребенка… Ах да, это из другого романа.

У меня давно уже все романы перепутались: и те, в которых я участвовал, и те, которые я писал, – и я, конечно, от этого постоянно попадал впросак и клял себя за это; знаете – и меня кляли и даже велели опуститься на землю, пора уже. Но, знаете, почему-то