Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

что, когда село отдано уже одному пану, являлся туда самовольно другой и брал с крестьян что хотел на себя. Так, сохранилась одна челобитная того времени, где крестьянин Переяславского уезда жалуется, что в деревне, отданной пану Талинскому, явился пан Мошницкий, взял крестьянского сына и каждую ночь выгонял хозяина и семью, а сам насильно держал на постели его невестку. Казаки, татары, литва, поляки врывались загонами в поселения, пытали огнем и железом хозяев, вымучивали у них деньги, забирали платье, рухлядь. Мало того что брали все, чем сами могли воспользоваться, но истребляли для потехи достояние русского человека: убивали скот, кабанов и бросали мясо в воду или зверям, рассыпали хлеб и топтали лошадьми. Ругаясь над русским народом, казаки насиловали матерей и сестер пред глазами сыновей и братьев, не щадили недорослых девочек и, растливши их, отпускали нагими и окровавленными. Были случаи, что женщины, спасаясь от бесчестья, резались пред глазами злодеев, вырываясь от них, бросались в реку. Девушки и женщины, бегая от насилия, полунагие от нищеты, замерзали по лесам и полям[630].

Во Владимирском уезде свирепствовали шайки Наливайко, который замучил девяносто три человека помещиков; Димитриев воевода Вельяминов поймал его и казнил[631].

Но зато десятки других бесчинствовали безнаказанно. Не слишком церемонно они обращались со святынею церквей и с монашествующими. Нападут на монастырь, вымогут у монахов деньги, пытают огнем, заставляют рубить дрова, мыть белье, варить пиво, возить тяжести, чистить лошадей; подгоняют их палками и толчками; разгулявшись вдоволь, для посмеяния паны заставляли монахов и монахинь петь срамные песни и плясать, а кто станет упрямиться, того нипочем было и убить. К соблазну благочестивых обдирали оклады с икон в церквах, брали чаши и утварь, клали на дискосы мясо, загоняли скот в церкви, кормили собак в алтарях, из царских дверей устраивали себе кровати, из священнических облачений шили себе исподние платья и теми тканями, которые были на плечах иереев Божиих, покрывали, говорит современник, себе задние части тела; играли на образах в карты или в шашки, покрывали воздухами и пеленами лошадей[632]; на больших местных иконах творили блудное дело с женщинами[633].

Из разных мест писались челобитные к Димитрию и к Сапеге, который был тогда сильнее Димитрия. Но насилия не прекращались, а увеличивались с каждым днем. По примеру одних поступали другие. Не прошло трех месяцев после признания Димитрия, как русские люди возненавидели царство его и стали отпадать от него.

Крестьяне, выгнанные из домов, собирались в шайки, выбирали предводителей и стали мстить за опозоренных и замученных своих жен и детей. В Юрьево-Польском уезде поднялись под начальством сотника чарочника Федора Красного, в Решме стал предводителем восстания крестьянин Григорий Лапша. Поселяне Балахонского уезда ополчились под начальством Ивашка Кувшинникова. В Городецком – Федор Наговицын, на Холуе – Илейка Деньгин стали на челе крестьянских шаек; все сносились между собою, собрались воедино и грянули на Лух, где были литовские люди, сбиравшие запасы; их разбили, схватили русских дворян, целовавших крест Тушинскому вору, и отправили в Нижний. В Шуйском уезде собралось двадцать пять тысяч вооруженных чем ни попало крестьян, но им не посчастливилось. Суздальский воевода Плещеев пошел против них в ноябре и загнал их в Шуйский посад. Мужики заперлись во дворах насмерть и погибли не столько от оружия, сколько от огня, которому Плещеев предал весь посад.

Это нимало не остановило восстания. Оно разливалось с быстротою и, когда перешло в города, стало крепче и соединительнее. Край, где тогда происходило восстание, обнимал пространство по обеим сторонам верховой части течения Волги до Нижнего и по ее притокам, на север до Белоозера и на юг до Оки и составлял средину или ядро Московского государства и его великорусской народности. Как по своим топографическим свойствам, так и по характеру народонаселения он представлял не только различие, но во многом противоположность с тем, что показывалось тогда в стране украинных городов на юг от столицы. Мало было приволья для жизни: земли было хотя и большое пространство, но плодородной не много; суровый климат, скудость произведений, угрюмая природа. Работать приходилось много, а добывалось только то, что нужно для первых потребностей. Крестьянин жил в курной избе, со своими животными, в нечистоте, обувался в лапти, одевался в грубый домашний холст и в грубую туземную овчину; ржаной хлеб да жесткая овсяная каша были его обычною пищею; пшеничный хлеб был лакомством богатых. Мясо ели редко; только рыбы вдоволь было, и рыбная ловля, чрезвычайно разнообразная по своим способам, была важнейшим и распространенным занятием. Темнейшее невежество всех классов, не нарушаемое никаким умственным потрясением, мешало возникнуть побуждениям добыть новые средства к улучшению жизни. Множество крестьянских деревень рассеяно было по этому пространству; иные были очень малы: двора два-три; они тянули к селам, где были церкви: надобно заметить, что их было не так много, как теперь. Села и деревни разных владений, царские, дворцовые, черносошные (казенные), владычние и монастырские, вотчинные княжеские и боярские поместья, отдаваемые служилым за службу пожизненно, – все, составляя волости по роду их принадлежности, тянули к городам, средоточиям управления, и вместе с последними составляли уезд. Города были двух родов – большие и малые, или пригороды, и последние тянули к первым по управлению. Обыкновенно около городов (но иногда и не близ городов) располагались посады, места торговли и промыслов, населенные отличным от крестьян сословием посадских. Но и те и другие составляли рабочий народ – тяглых людей, в противоположность служилым. Их отличительною чертою в общественной жизни была строгая сомкнутость в общество, называемое миром, при огромности семей по числу членов и по их тугоделимости. Личность каждого в отдельности ничего не значила прямо пред государством; каждый знал только свой мир, и общественная деятельность его была только под условиями мира; мир за него отвечал, и он нес ответственность за мир. Всякая власть, имевшая право над посадом и волостью, обращала свои требования к миру. Скосить владельцу сено, убрать рожь, овес или горох, давать дворцовому приказчику или монастырскому посельскому установленные праздничные кормы, отправить даточных в войско, выслать рабочих на городовое дело, снарядить подводу, разверстать налоги по промыслам в посаде, разделить землю в волости, просить власть о льготах, поднять тяжбу об обидах – все это было дело мира, а каждому члену этого мира оставалось повиноваться и делать что велят. Власть мира была великою тягостью для народной деятельности, тем более что мир редко даже имел возможность охранять своих членов от произвола правительственных лиц: последние всегда могли стеснять