Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

чтоб из монастыря не было вылазки, а нередко было их по две – и утром, и вечером. На этих вылазках некоторые приобрели богатырскую славу. Так, современный писатель[613] рассказывает об одном даточном крестьянине; прозвище ему было Суета, росту он был огромного и очень силен, но неловок, неумелый в деле ратном. Над ним подсмеивались, ему надоели эти насмешки. Он схватил бердыш, сказал: «Либо умру, либо славу получу ото всех!», бросился на неприятеля и так начал поражать врагов, что никто против него стоять не мог: и он прославился ратною доблестью. Не один из слуг монастырских отличился тогда, сражаясь за обитель св. Сергия. Осаждающие хотели было отнять воду в монастыре и, по совету перебежавших к ним двух детей боярских переяславцев, принялись было разрывать плотину на пруде у Водяной башни, чтоб спустить воду в реку Кончуру, – но им это не удалось. Пленники, взятые на вылазке, рассказали о таком намерении; монастырские люди принялись работать и успели из пруда воду провести в средину монастыря, так что пруд, выкопанный ими, наполнился водою до того, что вода потекла на противоположную сторону к монастырю.

Трудно было осажденным доставать дров. «На одну пядь не дают воры нашим выехать», – говорит современник чернец, очевидец событий. 17 ноября кое-какие удальцы решились из монастыря отправиться за дровами, и враги чуть было не отрезали их от монастыря, преследуя их; овладели было одними из ворот монастырских, называемыми Каличьими, и чуть не ворвались большим числом в средину монастыря. Насилу отбили их метанием на них камней[614].

И после того бывало всегда, когда нужно дров, выходят крестьяне с оружием рубить хворост, а уже не воротятся без того, чтоб кое-каких из них не побили и не поранили сапежинцы и лисовчики. Бывало, ворочаются монастырские люди, а их спрашивают: «А что стоит, за что купил эти дрова? За чью кровь?» Отец пойдет за дровами, чтоб пропитать семью, и пропадет; дети разведут огонь, а сами говорят: «Вот это мы отца своего кровь пьем»; иные говорили: «Сегодня мы потом и кровью братий наших напитались, а завтра другие нами наедятся и напьются!»

Враги между тем так привыкли одни к другим, что в промежуток между драками дружелюбно обращались между собою. Иногда литовские люди или московские, служившие вору, подъедут к воротам монастырским и попросят вина; им и вынесут, иногда даром, иногда на обмен; тут враги вместе пили вино, шутили, подсмеивались друг над другом, иногда расходились подобру-поздорову, обещая друг другу задать беды на стычке. Но случалось, что троицкие люди подъезжавших с такими целями к воротам схватывали и уводили.

Несмотря на неудачу Сапеги и на храбрость защитников монастыря, осадное положение привело, однако, к великим бедам обитель. Пока еще можно было пребывать на воздухе, толпы народа помещались на дворе; настала зима, и надобно было тесниться в душных покоях. Теснота была невыносимая. Воду пили скверную, был недостаток хорошей пищи; вонь и смрад в покоях, вонь на дворе от зарезанных и павших животных; открылась цинга; беднякам не на что было пить вина. Пухли у людей десны, вываливались зубы, исходил изо рта невыносимый смрад. У других по телу от нечистоты делались струпья и раны; те страдали поносом и, ослабевши, не могли двигаться с места; некому было ухаживать за больными: монахи были заняты, истомлены работами. Некому было, говорит современник, ни перевернуть больного, ни приложить пластыря, ни промочить уста, ни умыть лица и рук: изнемогающий отирал себе уста и глаза замаранною рукою и переводил болезнь на глаза и уста; в ранах заводились черви, и люди умирали в страшных муках без призрения; смертность возрастала. Сначала хоронили трупы десятками на день, а потом все более и более. С утра до вечера только и слышно было, что пение похоронное да плач оставшихся сирот. Одежды умерших, покрытые вшами и червями, сваливались на возы и отвозились за стены; там их жгли. Не всякий решался прикасаться к ним. Такие бедствия постигали наиболее крестьян, потому что они были беднее и лишены средств. Ратные люди, имевшие состояние, на соблазн другим вели в монастыре пьяную и развратную жизнь. Накопление женщин при чрезвычайной тесноте располагало к этому. «Ратных людей, – говорит Палицын, – часто утешали сладкие меды, и от того породились у них блудные беды». У них были ссоры с монахами. Ратные говорили: «Нас должен кормить монастырь!» У кого и были свои запасы, и тот брал монастырские хлебы на день, а иногда и на целую неделю, и продавал свою порцию другим. Монахи жаловались на них: архимандрит говорил: «Перестаньте, братия, понапрасну истощать житницу чудотворцеву; мы не знаем, сколько времени протянется наше сиденье в осаде. Какая вам польза истощать ее?» На это говорили монахам ратные: «Великое дело для вас, коли мы возьмем хоть и лишнее? Ну что ж? Коли мы вам глаза колем, так мы перестанем у вас брать; только уж как хотите, так расправляйтесь с сопротивными!» – «Видите ли, – говорили им монахи, – как терпят иноки в искусе: ни сна, ни покоя не знают, день и ночь около жара печного, и от дыма у них глаза вытекают!» Двое даточных людей, галицкие казаки, стали было рассказывать, что им являлись Сергий и Никон и велели сказать, чтоб ратные не брали лишнего, не пьянствовали, не сорили серебром, не ругались над теми, что в пекарне работают. Но ратные, да и все вообще осмеяли их и «наплевали» на их речи, по выражению современника[615].

Болезни и несогласия между осажденными стали известны в неприятельском стане. Оттуда выбегали удальцы, подскакивали к стенам и подсмеивались над положением противников. Монахи продолжали поддерживать дух осажденных рассказами о видениях и явлениях святых.

Много троицких людей было побито на вылазках, еще более перемерло от болезней. На беду монастырю, выбывали годные, а оставались «едоки», то есть такие, которых надобно было только кормить, не чая от них пользы в ратном деле. Воеводы послали к царю челобитную, описывали свое бедствие и умоляли прислать им свежих ратных сил и пороху. Челобитная их дошла до царя благополучно. В Москве, при Троицком подворье, находился тогда келарь Троицкого монастыря Авраамий Палицын. Он стал хлопотать перед царем за свою обитель. Шуйский отвечал: «Великая беда обдержит Москву, я не в силах помочь монастырю!» Келарь обращался к царским братьям, и те не помогли. Келарь обратился к патриарху, к разным боярам и представлял, что если не послать теперь помощи, то монастырь не выдержит более месяца. Заступился за Троицу патриарх Гермоген. Перед