Читать книгу - "Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий"

нельзя объяснить просто человеческой глупостью: для того чтобы дать дополнительную субстрат-атрибутивную характеристику, надо саму эту разнесенную структуру (А) — (В) сделать тем, что рассматривается. То есть фактически мы здесь имеем уже трехэтажную вещь: внизу мы имеем XΔ, наверху мы имеем отнесенное (А) — (В), и это (А) — (В) само становится тем, что рассматривается человеком, и структуру предложения переносят на объект X, ибо у нас объект выступает как то, к чему относят.

Мы можем рассуждать только одним из имеющихся у нас способов… Если мы получили какие-то характеристики α, β и эти характеристики возникли в результате рассмотрения структуры (А) — (В), то мы можем сказать только одно: что α, β есть признаки предложения (А) — (В). Тогда мы говорим: «золото — металл», то есть знак золота есть предмет, знак металла есть свойство. Люди так не рассуждают. То, что они вычленили в знаковой форме, они относят к самому X. Они говорят, что вот этот X, этот кусок золота есть золото и металл, это золото есть металл. И когда я говорю «золото», то я выделил субстрат. И когда я говорю «металл», я выделил в нем атрибут. Здесь впервые появляется предметная характеристика. Но опять же неявно, то есть понятия о предмете как таковом нет, нет логического понятия о предмете. Но отнесение носит особый характер, то есть мы вычленили в знаковой форме то, что мы относим к объекту. То есть все это выступает так, что мы в знаковой форме вычленили то, что было в объекте.

Почему то, что мы увидели в предложении, относится к объекту, о котором в предложении идет речь? Я говорю, что здесь появляется особого рода отнесение. Аристотель приписывает вещам окружающего нас мира структуру родо-видовых отношений. Он считал, что самый большой род лежит в самом «сердце» вещи, в ее «сердцевине». А дальше, на периферии, положены свойства, которые являются более видовыми. И наконец, на самом последнем, видимом зрению [уровне], уже лежат ее индивидуальные свойства. То есть структуру построения языка он переносил на вещи, на сами объекты.

Теперь возникает вопрос: насколько оправданным является использование такой системы отношений, то есть системы опосредованного отнесения в логическом исследовании? Люди действуют таким образом, наука действует таким образом. Вопрос стоит так: что должен сказать по этому поводу логик? Оправдан ли такой сложившийся способ действий? Или логик должен проанализировать структуру научного знания и внести в нее какие-то коррективы? И собственно проблема предмета, его признания и отвержения, является этой проблемой. Логик должен показать при объяснении этой структуры научного познания и вообще познания, должны ли мы фиксировать какую-то его существенную сторону как предмет.

Алексеев: Я не совсем четко представляю себе, о чем идет речь, когда ты говоришь о «третьем этаже» и об отнесении этого «третьего этажа» к объекту.

Я постараюсь объяснить это на примере.

Рассмотрим понятие скорости. Понятие скорости возможно только тогда, когда мы s поделим на t. Почему, поделив s на t, я получаю v как характеристику определенного свойства движения, а именно скорости? Почему, если я изобразил мой объект в графике, в системе координат и что-то сказал при этом, глядя на этот график, об объекте, который в этом графике изображается, я могу говорить об объекте? Почему я, деля один путь на другой путь — путь исследуемого движения делю на путь движения другого тела, — в результате получаю характеристику этого первого движения?

И то, что верхний «этаж» мы относим вниз, к объекту, не является просто моей мыслью, но это тот факт, с которым мы постоянно сталкиваемся и который зафиксирован в науке. И я строил свою мысль, отталкиваясь от этого факта, и в свою схему ничего больше я не вкладывал. Люди, говоря о предметности знака, фиксируют эту процедуру — процедуру отнесения. Возникает вопрос: на основании чего мы это делаем? Ответ: потому что мы оперируем не со знаками, а с предметом. Мы можем говорить, что 3 + 6 = 9, потому, что мы оперируем не с цифрами, а с числами. И мы действуем по логике того содержания, которое зафиксировано в этих знаках.

Неопозитивисты, например, говорят о том, что нам не нужно этой предметности, что эта схема есть не что иное, как формула деятельности, никакого предметного содержания за ней не скрывается: когда мы действуем со знаками, то мы действуем не с предметами, а действуем с ними как с объектами. И крайний реалист Гильберт становится на эту точку зрения. Для него деятельность со знаками есть деятельность с тем, что мы называем материалом знаков. Все эти схемы для них есть условные схемы, упорядочивающие человеческий опыт. Они находятся эмпирически и сделаны лишь для того, чтобы как-то сократить, уплотнить человеческий опыт, выразить его, вообще говоря, в необходимой схеме действия. Не нужно искать за цифрами никакого предмета. Мы действуем с цифрами как с цифрами, а это объект. Предмета не существует. Достаточно того, что эта схема поставлена в контекст более широкой деятельности и обеспечивает связь двух практических действий: того, что было до этого, и того, что будет после него.

И есть другой способ рассуждения. Почему, действуя со знаками, вы получаете результат, который вы относите к объектам, и в объектах потом его обнаруживаете? Почему ваша чисто условная деятельность со знаками дает вам [предвосхищение] вашего опыта, дает вам ответ, который вы потом обнаруживаете [в опыте]? Почему А. Эйнштейн, нарисовав кучу закорючек, предсказал «красное смещение»[299], которое потом было вдруг всеми обнаружено?

Если мы пользуемся понятием предмета, то мы очень четко должны задать процедуру, которая заставляет нас выделить этот предмет.

Костеловский: А что такое «объективное содержание»?

Это совсем про другое. Нельзя все путать в одну кучу.

Объективное содержание мы имеем тогда, когда мы применяем к каким-то объектам определенные операции. Объект, взятый в контексте операций, есть объективное содержание. Мы вычленили какое-то объективное содержание в синтагме (AB) через Δ′, и в этом смысле мы вычленили какое-то объективное содержание в объекте Х. И здесь наш знак выступает как объект, с которым мы оперируем. А проблема предмета — это другая проблема. Это проблема отнесения знаков более высокого уровня к объекту, а может быть, к объективному содержанию.

Я хочу провести еще одно рассуждение, которое, как мне кажется, усугубляет всю эту проблему. Здесь-то и возникают действительные трудности.

Когда мы начинаем описывать весь этот процесс, то здесь — на формуле знания — легко заметить, что движение может быть представлено по двум, если хотите, «осям». У нас был исходный объект