Читать книгу - "Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий"

еще не создано отношение замещения, с объектами. После того как у нас образовалось отношение замещения, тогда становится возможным говорить о предмете в отличие от объекта, или о новой сущности в отличие от предмета-1. Ведь суть заключается в том, что появляется образование совершенно нового типа: структура, состоящая из того, что замещается, и из того, что замещает. И это принципиальным образом меняет всю деятельность, с моей точки зрения. Здесь появляется возможность говорить о предмете.

В истории философии это понятие так и вводилось, что я старался показать в предыдущем сообщении. Именно тогда, когда мы выделили особые сущности, такие как числа и более широко — понятия, появились предметы как таковые, предметы в отличие от вещей. Я имею в виду тот самый идеальный предмет, о котором говорили в истории философии. Ибо отношение замещения есть идеальный предмет. Платон и Аристотель ставят вопрос о предмете следующим образом: есть особая действительность у числа. Как она относится к тем вещам, которые мы созерцаем: к камням, к воде, к звездам? Он отвечает: это есть понятия, идеи, или предметы особого типа. И так же ставят вопрос, в частности, Гуссерль и Карнап.

Я пока вел рассуждение, как Господь Бог: рассматривал объекты деятельности замещения и т. д. Для человека же все это выступает одной своей стороной: через знак. Ибо отношение замещения не есть то, что доступно созерцанию. И когда человек начинает анализировать знак, то этот знак выступает для него двояко: с одной стороны, как «пустой звук», то есть как вещь, объект, графема, то, что мы называем материалом знака, и как нечто иное, на первый взгляд, «мистическое»… Теперь мы уже можем сказать, что, кроме того, знак выступает как элемент замещения: через него видится само отношение замещения. Но это мы сейчас можем сказать, потому что мы это поняли. А тогда, когда это еще непонятно, то там знак выступает двояким образом: казалось бы, как объект и как нечто особое — как предмет.

Это различие было очень четко зафиксировано в античной науке в различении цифры и числа. И вся античная философия, лингвистика движется в этом различении. Отсюда понято, что о предмете имеет смысл говорить только тогда, когда мы говорим о знаке. Потому что до этого мы говорили об отношении замещения. А сама постановка вопроса о предмете как об особой действительности возникает тогда, как знак берется не как объект, а как нечто особое, «мистическое» — как понятие. Но когда он берется как понятие, то идет двоякий ход рассуждения… И в своем первом пункте я занимался тем, что я старался пояснить, как с какого-то момента развиваются эти две линии в анализе знака.

Костеловский: Но можно ли сказать, что знак является предметом? Если ты ответишь, что это зависит от характера нашего исследования, то этим самым ты очень затруднишь наш дальнейший анализ.

Я обязан сказать, что это зависит от характера нашего исследования, смотря в каком контексте мы будем рассматривать знак. И никакого другого ответа быть не может.

Я попробую двинуться дальше. Я сказал о том, как возник вопрос о предмете.

Проблема заключается в следующем… Спрашивается: а насколько оправданным является введение какой-то сущности, которую называют «предметом»? Не является ли это фикцией, удвоением?

Розин возражал сегодня в таком плане… Отношение замещения существует? Да. Мы в знаке выразили определенное содержание? Да. Значит, наш знак уже имеет предметный характер: он обязательно соотнесен [с содержанием], и мы со знаком действуем так, как если бы мы действовали с содержанием, то есть учитывая, что он выражает определенное содержание. Следовательно, знак есть предмет, предмет есть и без предмета нельзя работать.

На это возражают так… Был объект, была операция, и был знак, который зафиксировал этот объект, включенный в операцию. Вы назвали это «объективным содержанием» — объект и операцию? Назвали. Зачем вам еще особое явление, называемое «предметом»? Что же мы здесь имеем в виду под предметом в отличие от объекта, в отличие от операции, в отличие от знака и т. д.?

Я хочу поставить пока вопрос на более грубом уровне. В решении этого вопроса намечаются две линии. Первая утверждает, что собственно понятие предмета нам не нужно, ибо мы вполне можем обойтись без него, и что введение такого понятия является неправомерным. Мы можем назвать эту линию номиналистической. Она утверждает, что не существует предмета как особого содержания, которое мы должны выделить. Другая линия пользуется предметом и как-то его вводит. Но эти операциональные процедуры, с помощью которых вводится понятие предмета, являются неопределенными. Поэтому пользоваться этими понятиями бывает очень трудно.

И разговор идет к тому, что если мы хотим пользоваться понятием предмета, то мы должны его более четко определить, отдать себе отчет и рассказать другим, как, собственно, мы вводим это понятие. Где оно становится необходимым? Не совершаем ли мы здесь ошибки, удвоения?

Какова логика этого рассуждения? Если я, предположим, беру процесс соотнесения, я зафиксировал [его в схеме][298]:

Рис. 4

Здесь у меня (Е) опять соотносится с Х. Я могу описать весь этот процесс, сославшись на объект, операцию практически предметного сравнения, на структуру формы, на возвращение к объекту X, или представить весь этот процесс как переход от предмета, или, еще лучше, от отношения замещения XΔ — (А) к отношению замещения Е∇ [набла] — X. И нам не нужно указывать никаких предметных характеристик: мы вполне обходимся без понятия предмета.

Дальнейшая аргументация этого дела… Предположим, мы имели номинативное знание X — (А), потом мы получили номинативное знание X — (В), потом мы образовали синтагму Х — (АВ). При этом у нас произошла сдвижка, и (А) не непосредственно связано с (В), а относится к (В). Мы получили такую структуру: X — (А) — (В). Здесь произошла одна очень интересная вещь… Раньше у нас были две связи номинации, каждая из них содержала объект и его свойство, или каждый знак обозначал объект и его свойство. Но соединение двух номинаций вносит новый существенный момент: появляется связь между этими номинативными знаками. И мы уже даем иную интерпретацию всему этому делу, мы говорим, что, например, суждение «золото — металл» выражает связь субстрат-атрибутивного типа, то есть золото есть предмет, а металл есть его свойство. «Металл» выступает как прилагательное, и мы приписываем определенную структуру содержанию, хотя операционально мы эту структуру не вычленили. Таким образом, у нас получается какая-то дополнительная добавка, которая выносится на предмет. Почему мы говорим здесь, что «выносится на предмет»? Это все очень оправданно, и это