Читать книгу - "Восток на рубеже средневековья и нового времени XVI-XVIII вв. - Коллектив авторов"

престижа в глазах европейских монархов. В сложившейся ситуации попытки использовать противоречия между христианскими державами превратились едва ли не в главное средство реализации замыслов Порты.

Вполне очевидно, что одних стараний османских дипломатов было явно недостаточно для осуществления внешнеполитического курса Стамбула. К тому же в султанском окружении не было единства относительно целей и методов деятельности правительства. Были еще достаточно сильны позиции военно-бюрократической знати, делавшей ставку на продолжение открытого противостояния с «неверными». Внутренние трудности и опасения народных бунтов также заставляли правителей империи время от времени вновь обращаться к военным действиям. Таковы, в частности, причины русско-турецкого конфликта 1710–1711 гг. и войны 1714–1718 гг. против Венеции и Австрии.

Чем активнее Порта стремилась включиться в европейскую политику, тем глубже она увязала в борьбе европейских соперничавших группировок. Выбранная султанскими властями ориентация на Францию должна была обострить отношения Стамбула с Петербургом и Веной. Наиболее осторожные и дальновидные турецкие государственные деятели хорошо понимали опасность столкновения с двумя наиболее могущественными соседями империи и старались избежать его. Тем не менее, сама логика европейской политики Порты делала конфликт неизбежным. Об этом свидетельствовали и война Османской империи против России и Австрии в 1735–1739 гг., и русско-турецкие войны второй половины XVIII в. В первом случае Стамбулу благодаря поддержке французской дипломатии удалось не только избежать существенных территориальных потерь (за исключением Азова, который окончательно был передан России), но и добиться от венского двора возвращения Белграда и части балканских земель, утраченных по Пожаревацкому мирному договору 1718 г. В двух других войнах худшие опасения османских политиков оправдались.

Поражения, которые потерпели турецкие войска в кампаниях 1768–1774 и 1787–1791 гг., имели для Стамбула весьма существенные последствия. Они показали несостоятельность тактики Порты, избранной для сохранения целостности империи. Особенно чувствительной оказалась потеря Крыма. По Кючук-Кайнарджийскому мирному договору 1774 г. Россия добилась отторжения Крымского ханства от Османской империи, а в 1783 г. российская императрица Екатерина II включила его территорию в свои владения. Война 1787–1791 гг. и завершивший ее Ясский мирный договор 1792 г. никак не изменили нового статуса Крыма. Порта впервые вынуждена была уступить территорию, населенную мусульманами.

Столь же значимым был и другой пункт Кючук-Кайнарджийского договора, согласно которому Россия получала право судоходства по Черному морю. Тем самым Стамбул лишался единоличного владычества в Черноморском бассейне, сохранявшегося с конца XV в.

К середине XVIII в. военная слабость Османской державы стала столь явственной, что в европейских столицах начал обсуждаться вопрос о полном изгнании турок с Балкан и разделе «османского наследства». Инициатором этих планов выступила Екатерина II. Обеспокоенные военными успехами России и опасавшиеся ее выхода к Средиземному морю, Англия, Франция и другие европейские государства выступили против проектов Екатерины, заявляя о своей готовности защищать «целостность и неприкосновенность» Османской империи. В этих условиях внешняя политика Порты стала терять самостоятельность. Взаимная борьба христианских держав Европы за право определять будущее империи и отдельных ее территорий легла в основу так называемого Восточного вопроса, который с конца XVIII в. обрел очень важное значение в международных отношениях.

Войны второй половины XVIII в. показали также отсталость османской армии с точки зрения ее организации, уровня материально-технического оснащения и состояния военных знаний. Они подтвердили правоту тех «западников» в османской правящей верхушке, которые поддерживали проекты военных реформ и иных нововведений, и способствовали появлению более обширных планов преобразований. Эти предложения составили основу реформаторских начинаний, предпринятых султаном Селимом III (1789–1807) и получивших название низам-и джедид («обновленное устройство»).

Главной целью низам-и джедид было укрепление центральной власти за счет воссоздания боеспособной и сильной армии. Ее основу должны были составить регулярные, по-европейски обученные части. Изданные Селимом III в 1792–1793 гг. указы предписывали организацию корпуса «дворцовых стрелков», введение обязательного военного обучения и строгой дисциплины во всех подразделениях, строительство нового флота, открытие школ для подготовки офицерского состава и военных инженеров. Для осуществления этих проектов были приглашены иностранные инструкторы, главным образом французские офицеры. Реорганизация армии потребовала расширения деятельности существовавших и создания ряда новых казенных заводов по производству оружия и боеприпасов, разработки угольных и железорудных месторождений, строительства верфей. Финансирование всех этих мероприятий осуществлялось за счет дополнительных налогов с населения, доходов от конфискованных тимарных владений и иных поступлений, изысканных при реорганизации фискальной системы.

Начинания, осуществлявшиеся султанским правительством, задели многих представителей правящего класса, которые в союзе с рядом влиятельных улемов выступили против султана, обвиняя его в нарушении древних законов государства и введении новшеств, заимствованных у гяуров. В борьбе с Селимом III его противники активно использовали янычар, чьи привилегии оказались под угрозой в результате проведения военной реформы. Поэтому реализация планов низам-и джедид шла успешно лишь в первые годы. Позже ход преобразований замедлился, а в 1807 г. Селим, пытаясь удержаться на троне, и вовсе отказался от своих нововведений.

Неудачный исход первых попыток модернизации империи был связан, прежде всего, со слабой и непрочной социальной базой сторонников преобразований. Структурный кризис XVIII в., по существу, не затронул сферу духовной жизни. Основная масса населения империи, связанная с докапиталистическим производством, придерживавшаяся традиционных отношений родства и солидарности, бережно сохранявшая многие старые нормы поведения, продолжала оставаться под непосредственным воздействием религиозной идеологии и устаревших представлений об османском величии и превосходстве мусульманского мира над христианским. Такое общество было явно не готово к восприятию достижений раннекапиталистического Запада.

Как бы ни были скромны итоги начинаний столичной бюрократической элиты в XVIII в., они все же показательны. Представляя по форме продолжение усилий реформаторов XVII в. (Османа II, везиров Кёпрюлю), они весьма серьезно отличались по своей направленности. Ориентация на использование европейского опыта в какой-то мере была продиктована действительным убеждением в значимости успехов «неверных», в какой-то — определялась просто поиском средств для сохранения империи. Однако при всей непоследовательности инициаторов нововведений, их готовности отступить, пойти на любые компромиссы или вовсе отказаться от задуманного они дали толчок переменам в социально-политических отношениях. Тем самым достигалось снятие диспропорций в общественном развитии и более устойчивое функционирование всей системы. Осуществленная ими реорганизация государственного механизма усилила способность имперской структуры реагировать на изменявшиеся условия, подготовив в конечном счете последующую трансформацию османского общества в XIX в.

Глава 21

Арабские страны Ближнего Востока

Ваххабиты.

В XVIII в. арабские провинции Порты находились в состоянии крайнего запустения. Усилились центробежные тенденции, приведшие в конечном счете к фактическому распаду империи. На рубеже XVII–XVIII вв. в большинстве арабских стран возникли относительно самостоятельные государственные образования феодально-регионалистского характера. Их правителей в какой-то мере можно сравнивать с деребеями Малой Азии. В европейских документах по Северной Африке эти государства назывались «регентства». Русский посол в Порте граф П.А. Толстой, находившийся в Стамбуле в 1702–1713 гг., охарактеризовал их как «речи