Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Вот тайна, которую знают Зотовы.

8

Наводнение, наводнение.

Дома серые, как на фотографии из газеты, и деревья, и снег между ними, и галки на заборах, и вода плывет между галками и заборами, и все-таки – весна, и мокрый воздух, и жажда жить. 1922 год.

…Пролетка подъехала, галки кричат, талая вода на крыльцо заплескивает.

Вошли, поздоровались. Кучер сверток втащил – видать, тяжелый. Из оберточной бумаги наборная ручка торчит. На стол поставил. Маркиза на табуретку села.

Началась четвертая Маркиза еще в пятнадцатом году, в германскую, когда у Асташенкова уже ткацкая фабрика была в компании.

Перед воротами всегда шарманка играла, когда рабочие домой шли, – Асташенков нанимал.

И были две подруги – последнего класса гимназистки, девки на выданье, когда мимо музыки шли – останавливались. Одна подруга как услышит шарманку, так по-французски поет да иногда и танцует – чтоб люди видели. А другая стоит и смотрит молча, только переминается ботинками, затянутыми высокой шнуровкой.

Однажды Асташенков проезжал. Пролетку остановил и смотрел, как одна подружка танцевала и смеялась, потом перестала. И Асташенков поманил ее к себе. Но она показала ему язык и ушла, пальцами пощелкивая. И дальше про нее писано не будет. А другая осталась. И смотрела на него. Асташенков оглянулся и увидел: красавица. Он очнулся, нахмурился и ей кивнул. Она подошла и спокойно так поставила на подножку ногу в тугом высоком ботинке. И – пропал Асташенков. Первый раз пропал. У него их три было, маркизы, эта – четвертая.

Потому что эта Маркиза уж больно хороша была, из гимназисток, развратная красавица.

Лицо было круглое, но прочное, не кисель. Нос короткий, рот – вырезной. Глаза большие и прямо на тебя смотрят. В ушах – сережки-капельки, или золотые, или камешком. Потом стала длинные носить, кистями в искорку. Ее хоть в полушубок обряди, хоть в бальное, хоть в монашеское – все одно будто голая.

В любой женщине есть большая или малая, но все же загадка. А у этой Маркизы – никакой. Тем и страшна была – каждый мужчина в азарт входил ей душу зажечь, да и сам зажигался. На том и горели.

– Пропал Асташенков, – ржали на Пустыре.

А потом революция – одна и другая, потом Гражданская, потом голод, потом продразверстка, потом нэп, каждый год как жизнь и как смерть, и вот уж Асташенков вернулся и вновь богат и возможен, и всех маркиз как ветром сдуло, а с четвертой они опять встретились, как с судьбой.

– Разверни, – сказал Асташенков кучеру. Тот со свертка бумагу ободрал, не жалея, а там деревянный футляр, коричневый, лаковый.

– Невестку позови, – сказал Асташенков. – Подарок ей.

– Таня, выйди. Тебе гостинец, – окликнул дед.

Таня вышла, увидела футляр и ахнула. Асташенков футляр отстегнул – швейная машинка «Зингер», черная, и буквы золотые.

– Слыхал я, ты портниха… Паша Котельникова говорила, царство ей небесное. Бери инструмент.

– Погоди… – сказал дед. – Как понять?

– Бери, – сказал Асташенков Тане. – Сейчас твоя работа пойдет. И заработки, и клиенты приличные. – И кучеру: – Иди прочь, надымил. Пролетку бы не угнали.

Кучер плюнул длинно на цигарку, кинул на пол и вышел.

– Вот хамье, – сказал Асташенков. – Ну что обмерла? Уноси.

– Погоди, Таня… – сказал дед. – Ну а чего ж ты хочешь за дорогой подарок, товарищ хозяин? Денег у нас нет.

– Работой расплатится, – сказал Асташенков. – Жене пошьет, племянницам. Маркизе вот, если попросит.

В том году будто полегчало. Конечно, барыги с цепи сорвались, но и по-старому было нельзя.

– Моды я принесу, – заверила Маркиза. – За это плата отдельная.

Не поверил дед ни одному слову и все ждет.

– А почему Таню выбрал? Портних не стало?

– Почему, почему… – сказала Таня и в машинку вцепилась. – Мама им рассказала, как я могу шить.

– Ну?.. – говорит Асташенков. – Чего непонятного-то? И к тебе дело есть, Зотов. Мне в библиотеку чего интересного достанешь – неси, понадобится…

Ну вот, проясняется.

– Мне и сейчас одна нужна.

– Какая же? Иди, Таня…

Таня футляром накрыла машинку, чудо сияющее, и унесла прочь, как перышко: своя ноша не тянет.

– А нужно мне – Мани, манихейцы, – сказал Асташенков. – В русском издании.

– Что это тебя на философию кинуло? Или на ересь? – спросил дед.

– Да не меня, – сказал Асташенков. – У нее брат журналист. Ему для работы. – И кивнул на Маркизу.

«И веришь, Петька, накатил на меня каприз, как на беременную бабу. Чую – нельзя давать. Почему? Не знаю. Но говорю: „Нет у меня“».

– Ладно врать. Не жидись. Я всех букинистов обошел, Миронов сказал: у тебя есть.

А Миронов любую книгу помнил, если мелькнула. Знаток наивысший у букинистов.

– Господи! – сказал дед. – Шуму-то! И книга не старинного издания. Адвокаты читали да зубные врачи.

– Да вот видишь, понадобилась ее брату. А у тебя есть.

– Нет, Миронов великий знаток, а и он не Бог.

– При чем тут Бог? – сказала Маркиза. – Назовите цену. У вас же она есть!

– А я говорю – нету!

– Вот что, не дури, – сказал Асташенков и оглядывается. – А Петька твой где, красный партизан?

«И тут до меня, Петька, дошло…»

– Великий Мани, значит? Манихейцы? Сильно нужно?.. И брат журналист… И бабу привел… Не иначе Петьку, бабника, охмурять… Тане «Зингер» принес…

А за дверью глухо. Таня притихла как мышь и не дышит.

– Таня ни при чем, – сказал Асташенков. – Это дело отдельное.

– А нету Петьки, – говорю, – на бирже воюет.

Они засмеялись облегченно – сначала Маркиза, потом Асташенков. Смекнул, что работы нет, тоже заулыбался.

– С кем воюет-то? – спрашивает.

– Похоже, что с вами, – говорю. – С тобой, Асташенков, и с тобой, красавица.

– Нет… – сказала Маркиза. – Мы невоюющие…

– Верно… – сказал дед. – Вы гнездящиеся.

Смех медленно умолкал, и улыбки деревенели.

Начиналась обыкновенная злоба, но они еще удерживались.

– Ладно, старик, – сказала Маркиза. – Не говори пустяков. У нас есть книжка, перед которой и ты не устоишь. Мы меняться пришли.

– Да нет у меня манихейцев, нету!

Она развернула книгу, перед которой у деда дрогнули колени. «Родословная дворян Непрядвиных». Издания 1914 года. Вот какая это была книга. А на Иване-четвертом, бандите, – непрядвинская кровь. Голубая.

Голубой переплет твердой бумаги с якобы рваными краями, а внутри желтоватая твердая бумага, тоже лохматая, как бы старинная, с четким шрифтом и фотографиями с масляных портретов, под папиросной бумагой, никем не искуренной.

И замелькали выписки из летописей начала тысячелетия и высочайшие указы о продвижении по службе и наградах в конце тысячелетия. А в конце – приложения из домашних записей, почитавшиеся важнейшими. Последним был портрет – не картина, а фотография Василь Антоновича в звездах, и было сказано, что он славен коллекцией резной кости и редкими книгами по философии и метафизике. При всем расположении к деду никогда бы Василь Антоныч такую книгу деду бы не вручил. Потому что рядом с петровскими, екатерининскими и николаевскими алмазами и чинами самодельный