Читать книгу - "Ровно в четыре утра - Алексей Хренов"

Чуть дальше у причала стоял малый охотник. Лёха предпринял вторую попытку и уже почти убедил одного из носильщиков хотя бы спросить командира, но второй покосился на перевязанное бедро и решительно перехватил носилки.

— Уже навоевались. На пароходе пойдёте, со всем комфортом.

Лёха повернул голову к маленькой «Виенибе» и мрачно вздохнул.

«Пароход с таким названием — „Винниёба“, по-хреновски немедленно переделал он его, — просто обязан был обладать каким-нибудь совершенно особенным комфортом», — подумал наш герой.

Около пяти утра «Виениба» наконец отвалила от причала и медленно потянулась к выходу из гавани. На палубе и в помещениях лежали раненые, теснились гражданские, над ними белело полотнище с Красным Крестом, а по бортам держались два торпедных катера охранения. Лёха смотрел на всё это без особого оптимизма. Если уж устраивать для немецкой авиации показательную цель, организовано было действительно неплохо.

Почему нельзя было отправить переполненный пароход ночью, он так и не разобрался.

Когда Лиепая осталась далеко за кормой и над горизонтом уже торчали только городские трубы, в небе появились «Юнкерсы».

— Ну вот и обещанный комфорт нарисовался, — мрачно пробормотал Лёха.

Первый заход немцы сделали по охранению. Возле торпедного катера с крупными цифрами 27 на борту взметнулся фонтан воды, катер резко бросило в сторону, следом мелькнули ещё два разрыва, и через несколько секунд он потерял ход и тяжело осел в воду. На корме разгорался пожар. Второй катер развернулся и пошёл на помощь к повреждённому товарищу.

Лёха проводил взглядом набирающие высоту пикировщики, высказал всё, что думал о Люфтваффе, и, забыв про раненую ногу, потребовал дотащить его к рубке.

Туда он добрался с трудом, вцепился в дверной косяк и, переждав очередной приступ боли, посмотрел на капитана, встретившего его появление без особого восторга.

— Я лётчик. Сам такие заходы делал. Крикну, когда отворачивать.

— У нас знак Красного Креста над палубой…

— Ну отлично. Если фрицы его уважат, то и говорить не о чем. А как зайдут в пикирование, я заору — тут и крути штурвал что есть сил, до упора. Может выживем.

Капитан несколько секунд смотрел на раненого в рабочей флотской форме, которого должны были со всем комфортом везти в трюме, затем перевёл взгляд на приближавшиеся самолёты, потом на горящий вдалеке катер и махнул рулевому:

— Делай, как флотский говорит. Хуже уже вряд ли получится.

Первый «Юнкерс» перевернулся и пошёл вниз. Лёха считал секунды, наблюдая, как пикировщик стремительно увеличивается в размерах, и когда немец окончательно вложился в заход, крикнул:

— Давай! Право на борт!

Рулевой навалился на штурвал. «Винниёба» нехотя пошла вправо, палуба накренилась, закричали люди, посыпались плохо закреплённые вещи и с грохотом поехали носилки. Бомба вошла в воду там, куда пароход ещё несколько секунд назад честно собирался прийти, и подняла выше мачты белый столб.

Капитан повернулся к Лёхе с выражением человека, которому только что предложили спасать судно путём его предварительного разрушения.

— Ты мне так всех раненых за борт вытряхнешь!

— Если прямо пойдём, немцы избавят нас всех от этой заботы.

Следующий заход немцы построили уже иначе. Два «Юнкерса» почти одновременно перевернулись в пикирование — один заходил справа от кормы, второй слева, отстав от ведущего на несколько секунд.

Лёха со злостью посмотрел на растущие силуэты. Повернёшь вправо — полезешь под первого. Влево — сам вложишься второму прямо в прицел.

— Руль прямо!

Капитан бросил на него быстрый взгляд, но спорить уже не стал.

Фрицы попались опытные и, что особенно неприятно, отлично работали в паре.

Первый «Юнкерс» продолжал падать на пароход, пока наконец не отделилась бомба и самолёт не начал выходить из пикирования.

Лёха дождался этого мгновения.

— Право на борт! До упора!

Второй немец всё ещё шёл вниз, понемногу доворачивая на начавшую поворот «Винниёбу».

Пароход тяжело повалился вправо. Первая бомба легла чуть впереди носа, у самого левого борта, обдав бак стеной воды. «Виенибу» шарахнуло, по палубе хлынула вода, в рубке задребезжали стёкла, но машина продолжала работать.

Зато второй немец успел немного довернуть и подправить пароход в прицеле.

И этого немного оказалось достаточно.

Бомба, шедшая примерно в середину корпуса, угодила в корму.

На этот раз звук был совсем другим. Грохот слился с коротким металлическим треском, будто кто-то одним ударом ломал весь пароход пополам. Корму подбросило, палуба ушла из-под ног, за рубкой взметнулись дым, щепки и куски железа. Откуда-то снизу с тяжёлым стоном донёсся скрежет рвущегося корпуса.

Удар швырнул Лёху из дверей рубки. Он успел увидеть палубу, летевшую навстречу, а дальше всё погасло.

Очнулся он оттого, что кто-то увлечённо бил его по щекам.

Над ним висела огромная усатая морда.

— Эй, моряк! Живой?

Лёха попытался ответить и обнаружил, что для начала неплохо было бы вспомнить, как это делается.

Вокруг творилось что-то совершенно непотребное. Палуба уже заметно уходила вниз к корме, по ней катились ящики, обломки и чьи-то вещи, люди цеплялись за всё, что ещё оставалось прибито к пароходу, санитары вытаскивали раненых из-под перевёрнутых носилок. Над палубой стояли крики и ругань, а рядом лежали те, кому уже было всё безразлично. Из разбитой кормовой части валил дым, и море там плескалось подозрительно близко.

Сам Лёха почему-то лежал поперёк чужих носилок. Вокруг валялись одеяла, одежда, разбросанные вещи, а совсем близко белело неподвижное лицо молодого парня в распахнутой госпитальной рубахе.

Усатая морда снова заслонила ему небо.

— Встать можешь?

— Сейчас…

Ответ усатого не удовлетворил. Он рывком посадил Лёху, обвязал ему грудь пробковым спасательным поясом, затем на ходу подобрал возле носилок госпитальный конверт с документами и запихнул ему под рубаху.

— Держи крепче.

Лёха машинально прижал ладонь к груди. Под рубахой качнулся немецкий свисток и ткнулся в ключицу. Каким образом эта дрянь пережила госпиталь и до сих пор оставалась при нём, разбираться было некогда.

Крен становился всё заметнее, на ногах уже почти невозможно было удержаться, и дальнейшее пребывание на пароходе быстро теряло последние признаки разумной идеи.

Усатый сграбастал Лёху за одежду, дотащил до борта и без всяких церемоний перевалил за борт.

— Давай, греби от борта! Отваливай подальше!

Лёха успел только возмутиться столь своеобразным обращением с ранеными.

Море радостно ударило его по голове, забило рот солёной водой, он задохнулся и сразу перестал возмущаться.

Пробковый пояс через несколько секунд вытащил его обратно на поверхность. Лёха закашлялся, выплюнул воду и обнаружил, что с моря «Виениба» выглядит ещё хуже, чем изнутри. Пароход уже стоял в воде