Читать книгу - "Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы - Гэри Сол Морсон"

голод, холод, вырождение? Капля в море!» Подобно Алеше Карамазову, она отвергает постепенный прогресс. «Тут нужны другие способы борьбы, сильные, смелые, скорые! Если в самом деле хочешь быть полезен, то выходи из тесного круга обычной деятельности»[1389]. Альтернативой труду является террор.

Насколько же более притягательными кажутся утопии и революция! Прозаические усилия, медленный рост профессионализма, постепенное накопление богатства и кристальная честность в финансовых делах: многие полагали, что все эти «немецкие» ценности противоречили русскому характеру. Для утопистов в целом труд обычно является каторгой, которую приходится терпеть. Герой чеховского рассказа «Дом с мезонином», который называет себя «обреченным судьбой на постоянную праздность», пренебрежительно относится к неуклонному стремлению своей соседки Лиды помогать бедным, учить и лечить их, поскольку все эти поступки ничего в корне не меняют. Подобно анархисту Петру Кропоткину и многим другим утопистам, он полагает, что если бы все работали по несколько часов в день, то могли бы производить достаточно, чтобы оставшееся время посвятить более высокой духовной деятельности. Тогда «все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни, и – я уверен в этом – правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти»[1390].

Зачем трудиться, чтобы постичь то или иное ремесло? Разве такие глубокие познания в одной области не приводят к тому, что человек становится односторонним? В то время как Адам Смит считал специализацию и разделение труда чудесными факторами увеличения продуктивности, утописты, особенно в России, считали их унижающими человека. В «Немецкой идеологии» Маркс отмечал, что при существующем порядке вещей труд «разделяется» и «собственное деяние человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней». При капитализме человек не может трудиться, как единое целое. «Он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни». В коммунистическом обществе, наоборот, «никто не ограничен исключительным кругом деятельности … общество … создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком»[1391]. Народник Михайловский также осуждал разделение труда и мечтал об обществе «с возможно меньшим разделением труда между людьми»[1392]. Сложно назвать выдающихся мыслителей, которые бы считали разделение труда шансом достичь совершенства.

Труд прозаичен, а утопии привлекательны: такая точка зрения бытовала среди представителей интеллигенции. Мы уже приводили слова Изгоева из сборника «Вехи» о том, что интеллигент обычно считает свою профессию чем-то «случайным … не заслуживающим уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей»[1393].

Можно подумать, что советская власть с ее упором на быстрое экономическое развитие ценила наиболее добросовестных и талантливых работников, однако на деле все было наоборот. Специалисты находились под подозрением не только по причине своей принадлежности к «неправильному» социальному классу, но также потому, что их профессиональная этика не совпадала с революционным мировоззрением. В романе «Август Четырнадцатого» Солженицын писал об инженерах, которые приводят в недоумение юных революционеров, потому что предпочитают разрушению строительство. «Не думайте, что без монархии вам сразу наступит так хорошо», – замечает Илья Исакович, но именно так и считают революционеры. «“Пусть сильнее грянет буря”, да? – перефразирует он их точку зрения. – Это – безответственно! Я вот поставил … двести мельниц, паровых и электрических, а если сильнее грянет буря – сколько из них останутся молоть?» Если мельницы выйдут из строя, что будут есть люди? Однако экстремистское мировоззрение исключает реальные достижения. «С этой стороны – черная сотня! С этой стороны – красная сотня! А посредине … десяток работников. … Раздавят! Расплющат!» – заключает Илья Исакович[1394].

И Сталин действительно их раздавил. И не только инженеров: он сделал все для уничтожения зажиточных трудолюбивых крестьян, прозванных «кулаками». Провозгласив «ликвидацию кулачества как класса», Сталин выбрал мишенью крестьян, которые были чуть богаче и трудолюбивее своих соседей. По замечанию Солженицына, это был процесс «противоотбора», посредством которого «из населения среза́лись самые ценные … люди»[1395].

Возможно ли, что Сталин намеренно проводил «ликвидацию кулачества», чтобы создать класс покорных крестьян, неспособных к сопротивлению? Такой вариант вероятен, но, кроме этого, Сталин сам испытывал или полагал, что другие испытывают свойственную утопистам ненависть к труду. К примеру, главный герой романа Шолохова «Поднятая целина» Давыдов восторженно приветствует ликвидацию кулаков. Одна из причин заключается в том, что они слишком много трудятся. «Кулака терпели мы из нужды: он хлеба больше, чем колхозы, давал. А теперь – наоборот. Товарищ Сталин точно подсчитал эту арифметику и сказал: уволить кулака из жизни!»[1396]

Давыдов рассуждает о превращении крестьянина по прозвищу Титок из храброго красноармейца в трудолюбивого зажиточного работника, считая это превращение нравственным падением, предательством революции. «Начал богатеть, несмотря на наши предупреждения, – объясняет Давыдов. – Работал день и ночь … в одних холстинных штанах зиму и лето исхаживал». Но хуже всего было то, что он купил быков, приобрел мельницу и нанял в помощь себе других крестьян. «Мы … [его] стыдили страшным стыдом … грози[ли], что в землю затопчем его…»[1397]

Русское «авось»

Множество образованных героев русской литературы XIX века постоянно разговаривают о том, что людям необходимо трудиться вместо того, чтобы постоянно разговаривать. Подобно тургеневскому Рудину, они разглагольствуют о тщетности пустого разглагольствования. Им нравится идея труда, но не сам труд.

Многие задавались вопросом: является ли такая точка зрения частью русского характера? В романе «Обломов» Гончаров нарисовал прекрасный портрет трудолюбивого и преуспевающего Штольца, чье трудолюбие отражает его немецкое происхождение, что явствует из фамилии. В своей заслуженно популярной статье «Временной горизонт в русской литературе» историк экономики Александр Гершенкрон отмечал существование шаблонного представления о том, что терпеливый труд ради результатов в будущем, который он называл высоким временным горизонтом, «совершенно нетипичен для русских» и, напротив, «характерен для немецкого Bürger, чей образ жизни традиционно вызывал … презрительную насмешку». Он приводил отрывок из «Невского проспекта» Гоголя с описанием ремесленника Шиллера:

«Шиллер был совершенный немец, в полном смысле всего этого слова. Еще двадцатилетнего возраста, с того счастливого времени, в которое русский живет на фу-фу, уже Шиллер размерил всю свою жизнь …. Он положил себе в течение десяти лет составить капитал из пятидесяти тысяч, и уже это было так верно и неотразимо, как судьба».

Гершенкрон также цитировал слова