Читать книгу - "Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль"

избавлении от эго»[57]. Когда мы увлечены хорошей историей – когда смотрим любимое телешоу или читаем триллер, от которого не можем оторваться, – наш гиперактивный разум наконец-то успокаивается и сосредотачивает внимание, часто на несколько часов. Медитирующим требуются годы целенаправленных тренировок, чтобы хотя бы приблизиться к тому уровню осознанного присутствия, которого мы все естественным образом достигаем, просто слушая Radiolab.

Конечно, повествование не считается наркотиком, если вы узко определяете наркотики как химические вещества. Но истории – это все равно то, что мы «принимаем», чтобы в буквальном смысле изменить химический состав нашего мозга[58]. Как и другие наркотики, мы используем истории, чтобы облегчить нашу боль, одиночество и тяжелую работу. И точно так же, как другие наркотики, рассказ погружает нас в измененное состояние сознания, которое можно сравнить с гипнотическим трансом или даже псилоцибиновым[59] трипом. Когда мы переносимся в галлюцинаторное царство истории, наши умы опустошаются, наши бесконечно бурлящие потоки сознания замирают, а время летит незаметно. Когда «активные ингредиенты» истории[60] – сюжет, тема, персонаж, стиль и так далее – умело подобраны, мы погружаемся в состояния повышенной восприимчивости мозга, которые передают нас во власть рассказчика.

Это прекрасно. Все положительные эффекты историй проистекают из психоактивных свойств этого наркотика – из того влияния, которое он порождает.

Это пугающе. Все негативные эффекты также проистекает из влияния, которое оказывает этот наркотик[61].

Глава 2

Темные искусства[62] сторителлинга

На рассвете Платон стоял на Акрополе, и за спиной его высился Парфенон.

Далеко внизу виднелись развалины городских стен. Он созерцал поля и гавани, где бушевали сражения, и деревни, разоренные спартанцами. Он все еще мог разглядеть обугленные шрамы на земле, там, где в его далеком детстве сжигали тысячи трупов умерших от чумы.

Он родился в эпоху кровопролития. В эпоху болезни, пронесшейся по Афинам, подобно войску, и унесшей жизнь каждого третьего жителя. В эпоху тридцатилетней войны со Спартой – тридцатилетней войны, в которой не было ни порядочности, ни сдержанности.

Платон рассеянно провел пальцем по шраму, прорезавшему его бороду и спускавшемуся по шее. Ему довелось столкнуться с ужасом спартанских фаланг и выжить. Но справится ли он в этот раз? Переживет ли это безумное насилие со стороны собственного народа?

Афины пали, утратили статус империи, и спартанцы вошли в город в развевающихся красных плащах. Каждый афинский мужчина боялся меча, каждая женщина – рабства и надругательства. Однако спартанцы лишь поставили у власти богатых предателей, которые поддерживали Спарту и все ее обычаи.

И затем настало время, когда брат убивал брата, а сын – отца. Спартанские марионетки стали известны как Тридцать тиранов. Они терроризировали город. Они убивали и выселяли тысячи людей, пока народ не поднялся и не изгнал спартанцев. Но ослепленные яростью жители казнили не только тиранов, но и просто глупцов, которые были излишне вольны в высказываниях или носили прически на спартанский манер.

Народ ополчился даже против Сократа, учителя Платона. На суде его назвали угрозой для общества – развратителем молодежи. Раздавались отдельные выкрики о беспочвенности этих обвинений. Но Платон знал правду. Этот пожилой философ – с его босыми ногами и напускной скромностью, с его грязными туниками и вечно нечесаными волосами, с его тонкими руками и животом, раздутым от выпитого вина, – был самым опасным человеком на земле.

Платон взглянул на солнце, стоявшее на высоте одного пальца от кромки моря. Старик в этот миг, должно быть, сидел в своей келье и заваривал чай из болиголова. Болиголов был лучше казни распятием, но смерть от него была отнюдь не легкой. И не быстрой. Последние часы своей жизни старику предстояло провести в мучительных стенаниях и рвоте, а затем в судорогах и хрипах, когда стенки его трахеи сомкнутся от отека.

Платон устремил взгляд на море, проклиная драматурга Аристофана. Его комедия о Сократе «Облака» отравила сердца людей, затуманила их разум – убедила всех, что старик был мастером коварной софистики, а не истинной философии. Платон усмехнулся и покачал головой, вспомнив, как сильно его седой учитель любил эту пьесу. Всякий раз, когда ее ставили во время какого-нибудь празднества, Сократ проталкивался к передним рядам со словами: «Простите, позвольте». Он с восторгом смотрел, как актер в грязных лохмотьях и потрепанном парике бегал по сцене, размахивая руками и болтая чепуху. Сократ хохотал до судорог в животе.

Платон расправил широкие плечи и направился вниз по крутой тропе, ведущей из города, готовый сбить с ног любого, кто встанет у него на пути. Даже сейчас у его дома могла собираться толпа в надежде без сопротивления вытащить его из постели. Он поспешил в Мегару, куда уже бежали многие последователи Сократа, чтобы переждать опасность.

Город остался позади, и в голове Платона вертелся один вопрос, подобно глине на гончарном круге в руках мастера. Он предвидел будущее. Греки продолжат воевать между собой, неистово разбивая друг другу носы и вспарывая животы. Это будет продолжаться до тех пор, пока не иссякнут до капли их силы и не исчерпаются все возможности. И когда они ослабнут окончательно, на полуостров придет чья-нибудь армия, и превратит их всех в трупы или в рабов.

Неужели нельзя найти способ жить в мире и здравомыслии, вместо того чтобы тонуть в убийствах и безумии? Такой способ, чтобы сначала стереть с доски все старое и неверное, а затем начертить план Каллиполиса – прекрасного города, построенного на логике.

Быть может, подумал он, первым делом нужно найти Аристофана и подать ему чашку чая с болиголовом. Платон печально покачал головой, отвергая эту мысль. Старик так любил рассказчиков – и так боялся их. Однажды он сказал Платону, что каждый человек – это печальная смесь всех историй, которые ему довелось услышать, – всей лжи, передаваемой из поколения в поколение бабушками и священниками, поэтами и тиранами. «Неважно, кто восседает на троне в городе, – говорил учитель, – на самом деле миром правят рассказчики». Платон ускорил шаг. Он понял, что для создания идеального города недостаточно объявить войну таким людям, как Аристофан. Чтобы создать идеальный город, нужно объявить войну всем поэтам, сказителям, сказочникам – самому явлению рассказа.

В возрасте около пятидесяти лет, спустя долгие годы после возвращения в Афины и создания в своей Академии первого прототипа современного университета, Платон закончил свой величайший и наиболее влиятельный труд – «Государство»[63]. Это было практическое руководство по созданию утопии, основанной не на суевериях, пересказываемых сказочниками, а на чистейшей логике правителей-философов.