Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Бабах!

Много лет спустя фон Штернберг напишет: «Ни взмаха ресниц, ни малейшей дрожи в ослепительной улыбке не зафиксировала камера, хотя момент был такой, что любой другой человек, кроме этой незаурядной женщины, трепетал бы от страха».

Это действительно был потрясающий момент. Он всплывает в памяти ярко расцвеченным; впрочем, игра света и тени, которую отобразила операторская камера фон Штернберга, заставляла вас забыть, что фильм черно-белый, и ваша зрительная память хранила его как цветной.

Десятки монографий, сотни лекций посвящены поиску внутреннего смысла фильма, доказательству одержимости фон Штернберга и его пониманию Дитрих. Его пониманию самого себя в роли ее пожилого любовника, которого использовала, унижала и обманывала эта бессердечная падшая женщина. Некоторые умники говорили даже, что, мол, фон Штернберг вывел в фильме себя, и доказательство тому – усы Лайонела Этвила. Все эти глубокие исследования доказывают только одно, по крайней мере для меня: лишь очень богатый материал может породить такое количество разнообразных интерпретаций; все они, может быть, и точны, однако ни об одной из них этого нельзя сказать с полной уверенностью. Спустя годы моя мать приходила в бешенство от каждой новой диссертации о параллелях между отношениями Дитрих – фон Штернберг и фильмом «Дьявол – это женщина». Читая их, она восклицала:

– Что? Нелепый коротышка, который играет полицейского, – это Джо? Они понимают, о чем говорят? – Она читала дальше и качала головой. – Радость моя, это уж слишком! Послушай: «Когда Этвил, несмотря ни на что, признается ей в любви, ответ Дитрих звучит как кинжал, который постановщик фильма фон Штернберг вонзает в самого себя! «Ты всегда за любовь принимал тщеславие!» Невероятно! Строка из сценария для них реальность? Могу я подать в суд на этих людей? Как можно позволять им писать о том, чего они абсолютно не знают? Они себя вообразили Господом Богом? Возмутительно!.. Ничтожные невежды получают деньги и думают, что они профессора, как Хемингуэй называл их. О! Послушай дальше! Они пишут, что в сцене в больнице я была в черном, потому что это цвет смерти. Ну-ну! Мы сделали темный костюм, потому что стена позади меня была белая и потому что хотели использовать те прекрасные кружева! У них прямо страсть видеть в костюмах глубокий смысл! А знаешь что? Он ведь был не черный. На пленке он получился черный, а на самом деле он из синей тафты! – Она фыркнула: – Конечно, я осталась с полицейским. Героиня же не могла остаться с актером, который смахивал на учителя танцев… Как его? Цезарь… Ромеро? Да, именно. Если бы Paramount дал нам снять того красавчика со светлыми глазами… а как его звали?

– Джоэл Маккри?

– Да-да, так. Вот он был хорош. Будь он у нас, она могла бы в конце уйти к нему, и картина не провалилась бы с таким треском.

Когда я узнала, что Брайан будет играть в «Ромео и Джульетте» в Нью-Йорке, я попросила учительницу принести мне пьесу. Не желая обидеть меня, она все же не могла удержаться от смеха: я была слишком юна. «Мы же еще не прошли древних греков!» – услышала я. Какое отношение греки и мой возраст имеют к чтению простой пьесы? Вряд ли это трудней, чем читать киносценарий. На своей лучшей голубой писчей бумаге с тиснеными инициалами «МЗ» я написала Брайану письмо. Я попросила у него сценарий «Ромео и Джульетты» и пожелала удачи в исполнении главной мужской роли.

– Тебе подарок от Брайана. Только англичанин мог прислать маленькому ребенку Шекспира! – сказала мать, подавая мне элегантную книгу. – Он и письмо тебе написал. Он ведет себя с тобой как с взрослой. Но конечно, откуда ему знать про детей, у него их нет.

Я прижимала к груди книгу, с нетерпением ожидая подходящего момента, чтобы улизнуть. Когда милый Трэвис позвонил со студии и позвал «мисс Дитрих», я пустилась бежать к домику у бассейна. Он стал для меня своего рода прибежищем в моменты, когда мне надо было «не болтаться под ногами». Домик был так далеко, что не все, кто искал меня, давали себе труд до него доходить. Но боже мой! Это был совсем не киносценарий! Понятно, почему театральные актеры чувствуют свое превосходство перед нами. Выучить все эти трудные слова и сыграть все сразу, за один раз, без перерывов между дублями – это, должно быть, действительно тяжело. Но в то же время они избавлены от волнений по поводу своих крупных планов или выпадений из кадра, им не надо играть любовную сцену или умирать в девять часов утра после трехчасового пребывания в полном гриме! Может быть, они спят целый день, потом поработают пару часов вечером – и дело с концом. И все же с такой пьесой, как эта, им, наверно, не так-то легко справиться.

Брайан сообщал кучу новостей. Он играл не главную роль, Ромео был Бэзил Рэтбоун. Сам же он был неким Меркуцио, эту роль он отнял у молодого талантливого актера Орсона Уэллса. Другой молодой актер, не столь талантливый, но более смазливый, Тайрон Пауэр, играл его друга. Катарина Корнелл исполняла Джульетту, Эдит Эванс – кормилицу, а этот Орсон Уэллс – Тибальта. Брайан советовал мне читать медленно, не пугаться и не бросать чтение из-за непонятных слов и рассказал мне краткое содержание пьесы. Он рекомендовал держать под рукой словарь и смотреть в нем неизвестные слова – их нетрудно будет найти. На следующий день, в субботу, я стала ждать, когда мать и Джо уедут на студию, а папа и Итурби пойдут покупать шерри. По субботам учительница не приходила, так что я могла свободно удалиться к себе в убежище и постараться понять, почему для простого «юноша встречает девушку, юноша теряет девушку, юноша и девушка любят друг друга» понадобилось столько слов, столько перипетий и в конце смерть их обоих по ошибке! Несколько недель я убегала в свой домик и продиралась сквозь этот «роман». Джульетта на балконе чем-то напомнила мне мать в Вене. Брайан был бы идеальным Ромео. Все, что ему нужно было бы делать, – вести себя так, как он обычно вел себя в присутствии мамы. Кормилица походила на Нелли, а в Меркуцио, за всеми его умными речами, чувствовалась такая печаль, что это мог быть Джо – если бы он говорил так много. Мне понравился Шекспир! Герои были такими настоящими, хотя их слова и звучали поначалу нереально. Раз никто не интересовался тем, что я читаю, я не спешила делиться