Читать книгу - "Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская"

имеет потребности, реализует желания. Извлеките мозг из тела и положите его в поддерживающую метаболизм колбу – когнитом, индивидуальное «Я» не сформируются.

– Как в романе Александра Беляева «Голова профессора Доуэля»?

– У профессора Доуэля его когнитом был уже сформирован – через десятки тысяч эпизодов роста гиперсети, которые прошел младенец, ребенок, юноша, ставший, в конце концов, профессором Доуэлем. Если же формирование гиперсети во взаимодействиях организма с миром не происходило, не возникнет и полноценный «город разума» со своими кварталами и «трафиком» – ментальными процессами в нем, включая и сознание.

Возвращаясь к вашему важному вопросу о том, принимает ли мозг решения за нас? С позиций гиперсетевой теории это ложное противопоставление, основанное на скрытой пресуппозиции. Классический пример – вопрос Карлсона к фрекен Бок: «Вы уже перестали пить коньяк по утрам?» В разбираемом вопросе скрытое допущение «вы пьете коньяк по утрам» состоит из двух частей: мозг отделим от нашего «Я», а «Я», отделимо от мозга. И далее предлагается выбирать кто из двух принимает решение. Однако из гиперсетевой теории следует, что «Я» сосредоточено в высшем мозге – в когнитоме. Поэтому принятие когнитомом решения о действии организма – это принятие решения именно нами.

– Как вы пришли к гиперсетевой теории мозга?

– Коротко ответить трудно. Представьте десятилетия тернистых поисков, когда снова и снова возвращаешься к одной и той же проблеме: гипотеза – критика – отбрасывание – новая гипотеза. В какой-то момент в мае 2012 года эти поиски выкристаллизовались в идею системы перекрывающихся между собой распределенных нейронных групп, обладающих когнитивными свойствами, – когов. Тогда же возник и термин для системы из когов – когнитом.

То есть первоначальным ядром представлений была теория когнитивных групп. При этом ког – это не только «КОгнитивная Группа», как я упоминал раньше, но и «КОоперативная Группа». Это значит, что именно в совместной деятельности элементов такой клеточной группы возникает новое качество. В английском cog – это также малая, но необходимая часть механизма. В этом смысле коги – причинно-следственные «частицы» знания, «атомы» опыта.

Идея когнитивных групп продолжает в этом смысле идею «естественных групп» или «центральных групп одновременного действия», принадлежащую Ивану Михайловичу Сеченову. Она также сопрягается с идеями теории функциональных систем Петра Кузьмича Анохина. А идея линкеров общности когов – локов, кодирующих знания об отношениях объектов и событий, – развивает теорию условных связей Ивана Петровича Павлова. То есть ответ на ваш вопрос может быть и таким: гиперсетевая теория выросла из основ, заложенных предыдущими поколениями российских исследователей мозга.

В мозге когнитивные группы и связи представлены разреженно – как «нейронные облака». Один ког – облако нервных клеток, рассеянных в мозге; другой – тоже облако, частично находящееся «между» клетками первого. Это «облака в облаках» – многие тысячи, возможно, миллионы. На некоторых подмножествах нейронов – локах – облака перекрываются, так что изменение в одном быстро отражается на сотнях других. Когда произносится слово и активируется соответствующий ког, из памяти извлекаются ассоциированные элементы – все, что «знается» об этом понятии.

Попытка «уложить» эти элементы в привычные анатомические координаты обречена; естественнее представить лежащую над нейронной сетью сеть их вершин рассеянных клеточных групп, обретающую уже иную архитектуру и топологию. Эта новая макросеть растет всю жизнь, хотя сама нейронная сеть по объему при этом почти не меняется. В таких соображениях к концу 2013 года оформилась идея нейронной гиперсети: нижний уровень – трехмерная анатомия мозга, верхний – формируемая из его нейронных групп макроструктура разума, психики с качественно новыми свойствами и иной, уже психологической причинностью.

Дальше я стал искать математический формализм для описания этой структуры. Он существует, хотя не особенно известен. Еще в 1970-х британский математик Рональд Аткин разрабатывал представления об особых топологиях, возникающих на границах разных уровней организации, а его ученик Джеффри Джонсон опубликовал в 2013 году монографию о гиперсетях в сложных системах. Следует при этом оговорить, что сегодня часть математиков под гиперсетями понимает и иные объекты (чаще – гиперграфы), то есть единое понимание здесь еще только формируется. Но есть основания надеяться, что исследования в этой области повлекут за собой создание развитого математического языка описания подобных структур – как когда-то новые открытия в физике стимулировали рост математической физики.

Важно, однако, что общий прогресс науки идет именно в этом направлении: научный вектор все заметнее поворачивается к «внутреннему миру» – вопросам кто мы, откуда мы и что нас ждет. Религии отвечали на эти вопросы тысячелетиями, когда убедительные ответы на них начнет давать наука, следует ожидать масштабного переворота в наших представлениях о мире.

– То есть это будет ответ на вопрос, что такое сознание, разум, мышление?

– В идеале – да. Будущая наука о мозге должна подойти именно к этим вопросам. Но, если хотите, это также и вопрос о природе души. Последние века западное мышление находилось под влиянием идей Декарта, а для него понятия разума и души были синонимами. Если придерживаться идеи такого тождества, то научное познание природы разума (mind) приведет одновременно и к решению вопроса о природе души.

– Как вы думаете, это отразится на религиозных взглядах?

– Думаю, многое тут зависит от исходных установок. Если чьи-то религиозные представления о сотворении человека не колеблются многочисленными фактами биологии, накопленными со времен Дарвина, то и огромный массив данных современной нейронауки, скорее всего, не окажет какого-либо эффекта.

Для тех же, кто, как я, находит здесь противоречия, можно выделить два уровня проблемы. В области онтологии – наших представлений об устройстве мира, в том числе и нашего внутреннего мира, – я думаю, нам придется все больше и больше опираться не на религиозные, а на научные представления. Хотя и в них нас еще могут ожидать очень серьезные потрясения.

Иное дело с моралью. Опыт последних полутора веков показывает, что попытки построить моральные принципы и этику исходя из научных представлений были, мягко говоря, малоуспешными, если не сказать катастрофическими. По-видимому, современная наука еще не обладает таким надежным фундаментом для выработки этих устоев, который был накоплен религией за тысячи лет практики человеческого общежития. В этом смысле религиозная мораль при всех ее несовершенствах будет, по-видимому, еще долго составлять опору для правил человеческого поведения.

В целом же, напряжение между древними религиозными картинами и разворачивающейся научной, скорее всего, будет расти. И тут я разделяю позицию Далай-ламы, говорящего, что если наука установит факты, противоречащие буддизму, то буддистские учения должны быть изменены. Точно так же, добавлю, как обязана поступать и сама наука в подобных ситуациях.

– Если бы вам сказали, что вы можете задать любой