Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Ну, если им так нравится!

Вернее, так – одним нравится, другим нет – кому как.

Но Земля отдыхала от сознательно организованного ужаса, пели птички, и дети ели поздний редис.

По городам и весям, натыкаясь на объекты, шастали озабоченные субъекты, каждый из которых считал, что его недооценили.

Поэтому они старались выйти в люди.

Одним это удавалось, другим нет. Кому как. Но даже тем, кому это удавалось, это удавалось с великим трудом. Потому что трудней всего – перестать быть антиподом самому себе.

Я ехал восвояси, чтобы рассказать правдиво о том, как отменили апокалипсис. Пора уже.

Дорогой дядя, ты скажешь, что его отменили дурацким способом. На это я возражу – а каким способом отменять дурацкое дело?

Кому об этом знать, как не мне, когда я сам его отменил.

2

…Как начали они хохотать, как начали…

3

Дорогой дядя! Дело с отменой апокалипсиса началось два года назад, когда мы с одним ученым субъектом сидели друг против друга и поезд подходил к Москве. Поэтому мы дорожные байки рассказывали все короче и короче. Поезд лениво катил к перрону.

Я сказал:

– Ну, последняя… Хотите?

– Давайте, – сказал Субъект.

– Очень старая. Один собеседник спросил: «Верите ли вы в привидения?»… – «Нет», – ответил второй и растаял в воздухе.

Субъект засмеялся, и тут с лязгом отворилась дверь.

– Простите, – сказал какой-то лысый с воздушным шариком и пробежал мимо.

Когда Субъект оглянулся, меня, конечно, на месте не оказалось.

– Лихо… – громко сказал Субъект.

И тут же высунулся в коридор. Вдали торопливо семенил лысый с шариком, а перед ним маячила моя спина, и я медленно уходил по коридору.

– Лихо… – сказал мне вслед Субъект, но я не обернулся.

Я привык давать людям простые объяснения, но сейчас мне было лень и некогда.

4

Дорогой дядя, сообщаю тебе, что в ту же ночь мне приснился сон, будто я рассердился на своего лакея Джеймса и велел ему вытащить из шкафа все мои ботинки, чтобы посмотреть, каково у меня с обувью.

Он вытащил полиэтиленовый мешок и вытряхнул оттуда одну пару. Я закричал:

– А где другие?! Где выходные, например?! А где… – и так далее.

Но Джеймс смотрел уклончиво.

Я тут же проснулся и стал писать тебе письмо.

Как тебе известно, у меня никогда не было лакея по имени Джеймс, и никогда не было мешка с ботинками, которые мог бы уворовать лакей. Потому что у меня никогда не было лакея, а моя единственная пара обуви всегда находилась под стулом, на котором висела моя одежда, потому что шкафа у меня тоже не было.

Таким образом, сон мой абсолютно беспочвенный и навеян мне не иначе как завистниками с противоположной стороны земного шара, который, как выяснилось, вовсе не шар, а тело вращения, несомненно напоминающее собой сплющенную грушу.

5

Так вот, дорогой дядя, ты знаешь, я не исследователь. Я заехал в Москву проверить две идеи.

Первая – нельзя ли спасти мир хохотом?

И вторая – нельзя ли применить опыт художников не к картине, а к жизни?

Я бы еще долго не решался, но события торопили.

Пока я старался понять жизненность моих идей, они стали проблемами. А у каждой проблемы есть «уголок». То есть то, без чего этой проблемы бы и не было. «Уголок» – это очень простая причина сложных последствий.

Ну, к примеру.

Самый давний «уголок», который я помню, это – почему Владимир Красно Солнышко принял православие. Никто этого «уголка» не знает, потому что князь никому об этом не говорил. Но без этого «уголка» все остальное непонятно.

Конечно, Русь крестили по жизненным причинам. Веру меняют по политическим причинам, позади которых экономика. Иначе вымрешь. Это ясно.

Но почему из двух христианских идей – католической и православной – Владимир выбрал именно вторую, – непонятно.

Даются бесчисленные объяснения – от «веселия Руси есть пити» до выгоды торговать именно с Византией. Все правда. Сложных факторов много. Но никто не поглядел на календарь. А я не поленился и поглядел.

Шел 988 год нашей эры.

Католики обещали конец света через двенадцать лет, в 1000 году, а православные – через пятьсот, в 1492 году.

Каково?!

Владимир был реальный политик. Какой народ пойдет в новую веру, если через десяток лет кранты? А за полтыщи – мало ли?

И Владимир, конечно, оказался прав. В 1492 году апокалипсиса тоже не было, и церковь постановила – впредь не вычислять.

Ну и смеялся Владимир, наверно, одиноким княжеским смехом, ну и хохотал он, когда в 1000 году в Европе в гробы ложились, с крыш прыгали, и был год хаоса и разбоя.

А почему смеялся? Он не поверил специалистам-прогнозистам-футурологам, а занялся хозяйством. В основе всего – хозяйство. Иначе вымрешь.

С этим вступительным взносом я и пришел в Академию.

Мне, конечно, не поверили и посмеялись – кто же из-за такой ерунды, как вычисление конца света, принимает новую веру? Но это сейчас ерунда. А тогда верили специалистам по безумным идеям.

Как и сейчас.

Но все же меня взяли на должность младшего антинаучного афериста – специалиста по «уголкам».

Дорогой дядя, «уголок» – это и не исследование и не творчество. Это здравый смысл. Но в эпоху поиска безумных идей здравый смысл и есть самая безумная.

И вот немедленно по вступлении в должность я стал искать «уголок» апокалипсиса, то есть то, без чего апокалипсис был бы просто невозможен в принципе. И вот в этом укромном «уголке» я нашел профессора Ферфюхтешвайна, без которого никто бы не смог произвести бомбу и все такое для конца света. У всех остальных гавриков – от уголовников до президентов – квалификация не та.

Почему же профессор на это пошел, почему, зная, что апокалипсис лопнет от его, профессора, саботажа, он продолжал трудиться на благо конца света? Ответ я нашел в книжке американского философа. Когда он спросил об этом профессора, тот ответил:

– Мне надо одевать Гертруду.

Гертруда была его жена.

См. Берроуз Данэм. Мыслители и казначеи. М., 1960, с. 14.

С этим открытием я не решился соваться никуда. Кто знает, у кого какие жены.

Но я понял, что специалист – это тот, кто боится жены больше конца света.

Почему специалист, который кормит, боится жены, которая только кушает, – есть тайна истории специализма. Но факт тот, что опасность апокалипсиса происходит от бездарности кушающих, а не кормящих. А кто бездарнее женщины? Только другая женщина.

Шерше, как велят, эту ля фам. А чего ее шерше, когда они большая и лучшая часть населения. Господи, как я люблю женщин!

Женщины бездарны, потому что бездарно позволили себя держать в кабале и бездарно из нее высвобождаются.

Бездарны они потому, что, зная жизнь лучше мужчин, они ничего не придумали, кроме мести мужчинам, то есть тщеславия.